Я для вас человек тысячи лиц И большой затейник. Создал множество небылиц. Ведь я актер Лон Чейни. Да, был я азиат и был я еврей, Лишь дайте мне грим и дайте мне клей, И исполню я вас, ей-же-ей! Ибо у меня может быть тысяча лиц, Но важнее всех лишь только вы. Должен сказать, очень жаль, что этого мюзикла не существовало в моем предыдущем мире. Изумительно. Текст написал Джадд Апатоу.
— Большой фанат, — говорит Гипно Боб — тип с ежиком и солдафонской внешностью.
— Спасибо. Я бы хотел отполировать свои воспоминания о фильме Инго.
— Но они же идеальны. Я читал книжку сорок раз. Сорок один, если считать следующий, который будет уже вот-вот.
— Да. Что ж, дополнительное исследование не повредит, друг мой. Я добавляю «друг мой», чтобы втереться в доверие. Похоже, моему двойнику это неплохо помогало.
— Отлично! — говорит он.
Помогло.
— Вас уже когда-нибудь гипнотизировали? — спрашивает он. — Некоторые люди не восприимчивы.
Я показываю переключатель.
— Ого, — говорит он с восхищением. — Кто ставил? Хорошая работа.
— Я сам. Купил набор.
— Что ж, впечатлен. Погодите.
И он переключает.
— Рассказывайте, что видите, — говорит он.
— Я с метеорологом. Он в отчаянии рвет на себе волосы, потому что не может смотреть в прошлое из-за крошечных прозрачных плавающих капель-демонов, как он называет их в своем внутреннем монологе, и не может смотреть в будущее, на грядущий пылающий конец мира. Но жизнь нужно чем-то заполнить. Он вспоминает девочку. Тот лучик света, ту, ради которой он закопал куклу. И ради которой, осознаёт он теперь, за свои последние десять лет зароет сотни вещей — все, что ей нужно, чтобы она их нашла, чтобы она ни в чем не нуждалась, чтобы она выросла, чувствуя любовь вселенной — вселенной, что, понимает теперь метеоролог, мертва, просто куб льда, неспособный ни о ком заботиться. Метеоролог будет следить за девочкой отсюда — заточенные в пещере глаза из прошлого, сосредоточенные лишь на ней. Мне вспоминаются так называемые Глаза Бога — две огромные дыры в виде очей в потолке болгарской пещеры Проходны. Те самые, что, как всем известно, заслужили достопамятную роль в фильме Людмила Стайкова «Време на насилие»[162] 1988 года — горячечном шедевре, который не видел почти никто, кроме меня. Возможно, можно отстаивать фильм «Време на насилие», если не вспомнится полностью фильм Инго. Я уже пытался, когда тот вышел, даже выучил болгарский и посещал трехдневный «тренировочный лагерь» янычаров, который оказался малость нью-эйджевым и в основном состоял из йоги с киличами. Стоил мне десять тысяч турецких лир и отвратил от задумки. Но, возможно, пора к ней вернуться. «Време на насилие» блестящий и…
— Стоп, это все еще фильм? — спрашивает Гипно Боб.
— Нет. Не знаю. Не думаю.
— Тогда, может, стоит вернуться к…
— Да. Да, простите. Ладно.
Метеоролог перематывает голографический образ и смотрит на нее, уже одиннадцатилетнюю, загорелую, с садовой лопаткой за поясом, с рукояткой заступа на плече. Молодая Жанна Ашетт — Jeanne Pelle à Creuser[163]. У нее аура воительницы, абсолютной уверенности в себе. Как он и планировал. Когда она идет, люди почтительно расступаются, глядят на нее с благоговением. Я влюблен, думает метеоролог. Вернулась надежда для человечества. Кто это создание? Неужели это я несу ответственность за то, что из нее выросло, кем она стала? Или она несет ответственность за то, чем стану я?
— Прошу прощения, Диггер? — говорит ей кто-то.
Диггер! Чудесно!
— Привет, Эмили, — отвечает Диггер. — Как поживаешь сегодня?
— У меня все хорошо, спасибо. Но у моей Одри украли ботинки, и я хотела спросить, не найдешь ли ты для нее новые.
— О, жаль это слышать. Обязательно попробую. Какой там у нее размер?
— Женский тридцать пятый.
— Точно. Посмотрим, что получится найти.
Диггер, как в трансе, проходит на глазах у Эмили чуть дальше.
— Еще раз, какая ее любимая обувь?
— Вообще-то что угодно было бы хорошо.
