Глава двадцать седьмая
В следующий четверг позвонил Монк Вардан. От приличествующих любезностей он плавно перешел к делу, сохраняя тот же непринужденный тон:
— Кстати, — сказал он, — вы на этой неделе с Эдди Коллистером не виделись?
— Нет, на неделе не виделся. А хотел бы сказать ему, как мне жаль, что так вышло с Энн.
Годвин был почти уверен, что стук его сердца должен быть слышен в трубке. Ладони у него стали влажными, и немалое усилие воли требовалось, чтобы говорить ровным голосом.
— Я порядком озабочен. Похоже, его потеряли с вечера пятницы. Заложили или сунули не в тут папку. Все это несколько обескураживает.
— Что вы говорите? Может быть, он в загородном доме с Энн?
— А, я неточно выразился. Уточним: он пропал. Не явился на утреннюю поверку. И беднягу никак не найти.
— Понимаю… Он исчез.
— В самую точку, старина.
— Ну, где-то ведь он да есть. Вы бы поискали хорошенько, как сказала бы моя матушка.
— Боюсь, искали самым тщательным образом. Теперь уже, можно сказать, его выслеживают с ищейками. Однако не нашли и следа, а ведь он был — взглянем правде в лицо — из людей короля.
— Объявится.
— Да… Ну, увидим. В его невеликом мозгу хранилось порядочно тайн — кусочек там, обрывок здесь. Все это могло пригодиться разнообразным малопочтенным личностям… так что если наткнетесь на него, дайте мне знать.
— Может, стоит шепнуть словечко кое-кому из моих информаторов?
— Нет, этого не нужно. Дело весьма тонкое, как вы конечно понимаете. Когда человек, которому известны кое-какие секреты, вдруг оказывается среди пропавших без вести… ну, нам бы, видите ли, не хотелось, чтобы все это появилось в дешевых газетках. Просто если увидите этого бестолкового…
— Слушайте, он, скорее всего, попросту загулял, может запил. Объявится завтра с головой, разбухшей, как «Риц».
— Будем надеяться, Роджер. Ну, тинкерти-тонк.
Больше Вардан — да и все остальные, если на то пошло, — не заговаривал с Годвином об Эдуарде Коллистере. Так прошло несколько недель. Казалось, человек просто исчез с лица земли — строго говоря, так оно и было. Годвина совершенно не мучила совесть — скорее, он испытывал облегчение. Но не торжество, нет, ничего похожего на торжество, главным образом потому, что отомстить за Макса Худа оказалось так же просто, как раздавить ногой навозного жука. Эдуард Коллистер совершенно сбился с пути. Он предал страну, предал хороших людей, которые погибли из-за него, и в довершение всего он выдал Годвина Максу Худу. Макс, умирая, знал правду. Как там сказал Коллистер? «Разочарован». Макс Худ, выслушав Коллистера, разочаровался в Годвине. Разочарован…
От этой мысли его пробирал холодный пот. Все угрызения совести, все встречи со Сциллой тайком и украдкой, все эти чертовы измены…
А Макс знал. Умирая, знал.
За одно это Эдди Коллистер заслуживал смерти.
23 октября 1942 года. Одна из первых поворотных точек в истории войны. Годвин мотался от «Би-би-си» к министерствам, висел на телефоне, вытряс все источники, сводил все воедино. И чуял носом запах Египта: пустыня, верблюды, базар, сигаретный дым в баре «Шепердса», где ребята собираются и пьют без остановки и потеют, ожидая вестей. Ему хотелось туда. Нет. Не хотелось. Но он явственно представлял, как там сейчас.
Началось второе сражение при Эль-Аламейне. Двадцать минут более тысячи британских артиллерийских орудий обстреливали позиции стран Оси — прелюдия к пехотному наступлению. Монтгомери Аламейнский — в начале битвы звавшийся просто генералом Монтгомери — рождался в ее огне.
