В аулах, на своих порогахЧеркесы праздные сидят.Сыны Кавказа говорятО бранных, гибельных набегах,О ласках светлооких жен, —
Пушкин рисует мужской профиль, женский, в причудливом восточном тюрбане, ниже – фигуру полной женщины в широком одеянии. В прорезях своеобразного капюшона, как в маске, скрыты широко расставленные глаза. На следующем листе – статную фигуру черкеса с бородой.
Рисунки не комментированы.
Обратимся к «Русскому архиву» за 1867 год, к воспоминаниям фрейлины А. Архаровой. «…9 сентября 1817 г. в Аничковом дворце был бал-маскарад в честь венчания Александры Федоровны и вел. князя Николая, где Елизавета Алексеевна была особенно оживленной и восхитительно разыгрывала роль маски в белом наглухо скрытом домино, с подушкой под костюмом, скрывающей ее воздушную фигуру. Великий князь был одет Черкесом, с бородой, которую он потом снял, а Александра Федоровна была в костюме индийского принца».
Итак, маскарад в династии Романовых: первый мужской профиль и «Черкес» – Николай, Александра Федоровна в уборе «Лаллы Рук» («И в зале яркой и богатой, подобно лилии крылатой, колеблясь входит Лалла Рук», – читаем в восьмой песне «Онегина» описание бала), и – Елизавета Алексеевна…
Иными словами, герои «Кавказского пленника» обитают не на Кавказе, а в условной «Черкессии».
То есть налицо преемственность структуры произведений Ф. И. Клингера – автора «Золотого Петуха» и трагедии «Ориент». Трагедия поднимала волновавшие Клингера проблемы пределов царской власти, но чтобы скрыть, что они касаются тайн русской династии конца ХVIII века, Клингер перенес действие в античную Фракию.
«…Сцена моей поэмы должна бы находиться на берегах шумного ТерекА», – сетует Пушкин в письме Гнедичу 24 марта 1821 г, – «Я поставил моего героя в однообразных равнинах». И далее Горчакову: (ноябрь, из Кишинева): «…Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести, но все это ни с чем не связано и есть истинный hors d oewre», – то есть вне произведения. 30 ноября 1825 г. – то есть за две недели до 14 декабря – в письме Бестужеву Пушкин оставляет следующее «нота бене»: «И перед поэзией кавказской природы – поэма моя Голиковская проза», – то есть подобная известной книге Голикова «Деяния Петра Великого» – историческая проза «Записок» Пушкина о «деяниях» Александра I, но скрытая в единстве графического ряда поэмы и вышеприведенных текстов. Эта[25] страница «деяний» повествует, что «Черкесом», «заарканившим» Пленника, являлся вел. князь Николай, «…Через год, – заканчивает свои воспоминания А. Архарова, – «маскарад был повторен в Павловске». То есть в 1818 году, когда, «прискакав» в Петербург (Ура! В Россию скачет кочующий деспот… «Ноэль», 1818 г.), Александр I, окрестив первенца Николая, будущего Александра II, в тайном завещании передал престол брату и «в край далекий полетел с веселым призраком свободы»… Приведенные стихи поэмы звучали для современников поэта двояко: как известно, в 1818 г. Александр выехал на Юг России, «кочуя» по Бессарабии, подобно «Алеко», а в 1825 г. совершил свое последнее путешествие в Таганрог, под официальным предлогом лечения Елизаветы Алексеевны (отсюда: «Не много радостных ей дней Судьба на долю ниспослала»), а в действительности, спасаясь от «цареубийственного кинжала» Якушкина. «Конечно, поэму приличнее было бы назвать «Черкешенкой»», – соглашается Пушкин с мнением Горчакова, – «я об этом не подумал», – тем самым подтверждая, что истинно трагической фигурой была та, которой Пушкин «не должен», «не смеет» сказать: «Не много радостных ей дней судьба на долю ниспослала…». Как известно, в Пленнике Пушкин предопределил черты Онегина, о чем сообщает современникам автор в предисловии к первой главе романа: «Станут осуждать антипоэтический характер главного лица, сбивающегося на «Кавказского пленника». Обратимся вновь к графическому ряду рукописей. В Кишиневской тетради среди плана «Песни о вещем Олеге», профилей Марата, Занда и других исторических лиц Пушкин рисует величественную фигуру женщины в зубчатой короне и в ферязи боярыни XVI века, у ног которой располагает портрет Карамзина. Тайнопись этой графической страницы исторического значения раскрывает письмо Карамзина 1820 г., где он пишет следующее Елизавете Алексеевне: «В 1590 году царица Ирина Федоровна Годунова была так одета: на голове корона о двенадцати зубцах, одежда широкая, бархатная до земли, на ногах сапожки из желтого или красного сафьяна…», – и подписывается так, как изобразил его Пушкин: «Повергает себя к Вашим стопам Историеограф». И далее приписывает: «А. Н. Оленин у меня был и с усердием все исполнит. Мы оба кладем перст на уста». (Вел. князь Николай Михайлович, «Императрица Елизавета Алексеевна». СПб. 1910, с. 665.) Таким образом, рисунок статной женщины представляет собою не княгиню «Ольгу», как считал А. Эфрос и его последователи, а портрет Елизаветы Алексеевны в маскарадном костюме Ирины Годуновой, которая, как известно, уговаривала Бориса отречься от царского венца!
