О плачьте, плачьте все, кого я вижу в зале! Святая Церковь — я: меня вы не узнали? О, вспомните теперь о всех моих бедах, О всех разрушенных святых монастырях, О всех погибнувших поборниках Креста! Сокрыли волны их; сомкнула им уста Навеки смерть в бою… Они иль тлеют в поле, Иль жизнь еше влачат у сарацин в неволе. Чем больше сожаленья я встречаю, Тем меньше помощи, мне нужной, получаю. И вот брожу теперь От замка к замку, в дверь Стучусь и жду, кто первый отзовется, В ком жаркое желание проснется Помочь скорее мне, меня не забывать… Тому да ниспошлет Всевышний благодать! О, плачьте, плачьте все, кого я вижу в зале! Святая Церковь — я: меня вы не узнали?
Невозможно было понять, что дама изображала собой Восточную церковь: она просила помощи против сарацин, которые поступали дурно с паломниками и разоряли святые места[22].
Не успело улечься возбуждение среди присутствующих, как паж, стоявший у дверей, трижды протрубил в рог и в дверях показался герольд. Он держал в руках серебряное блюдо, к которому был привязан живой фазан, украшенный золотым ожерельем с жемчужинами, сапфирными камнями и рубинами. Вместе с герольдом вошли две девушки, а также рыцарь в полном вооружении с копьем на изготовку, как будто готовый сейчас же сражаться за веру.
Все они подошли к пфальцграфу, сделали ему глубокий поклон, после чего герольд сказал: «Глубокоуважаемый господин! Эти дамы почтительнейше обращаются к вам. Исстари заведено, чтобы на празднествах преподносилась князьям и сеньорам благородная птица, над которой они произносят обеты, имеющие особенное значение. Дамы направляют меня сюда с фазаном для этого».
При этих словах хозяин поднялся с места и протянул руку к фазану. «Слушайте, слушайте!» — прокричал герольд. И хозяин заговорил звучным голосом — его голос загремел, как гейдельбергские бочки[23] в пору сбора винограда.
«Я приношу обет прежде всего пред Господом Богом и Преславною Девой Марией, потом пред дамами и фазаном возложить на себя крест для совершения Крестового похода и отдать свое тело на защиту Святого Гроба и Святой Веры. Я сделаю для успеха похода все, что могу сделать лично, чего могу достигнуть своей властью, лишь бы только мне оказал Свою милость Господь. Если я узнаю как-либо, что со мною желает вступить в поединок сам султан, я буду биться с ним и одолею его с помощью Бога и Его Всеблагой Матери, которых я всегда призываю к себе на помощь».
После этого хозяин сел на свое место и стал оглядывать присутствующих, как бы приглашая их последовать его примеру.
В пиршественной зале стояло такое молчание, что было слышно, как вертится флюгер на верхушке главной замковой башни. Действительно, в зале было множество сеньоров, которые и не помышляли о крестоносном предприятии и дорого бы дали, чтобы оказаться сейчас подальше от этого места или, по крайней мере, сделаться невидимыми. Они с сожалением подумали о том, что им придется разбудить свои флорины, мирно спящие в сундуках, и сделать пожертвования монастырям, а то и, бросив свои домены на расхищение соседям, отправиться с риском потерять голову на Сирийские равнины. Но они не могли опозорить себя в глазах рыцарства и своего сюзерена, отказавшись посреди такого блестящего общества принести обет перед дамами и фазаном. Наконец, они боялись своим отказом прогневить пфальцграфа, так как он, разумеется, не преминул бы отомстить им за это тем или другим способом.
Пока они размышляли, как быть в таком затруднительном положении, один из приглашенных, сир Рюбенталь, которому рейнвейн сообщил внезапное вдохновение, вдруг поднялся с места и, покачиваясь, направился к даме Рутвель; склонившись перед нею на колени, он взял ее за руку, закрыл свой правый глаз и произнес без запинки и совершенно внятно: «Клянусь перед дамами и фазаном, что я не стану открывать этого глаза при дневном свете, пока не увижу сарацинского войска[24]. Я нападу на султанское знамя, и, полагаясь на силу оружия, а также любви и дружбы, я переверну его вверх ногами». Произнеся эти слова, он поднялся при звуках труб, в которые протрубили менестрели.
