Я инстинктивно пригнулась, чуть повернула зеркало, чтобы лучше разглядеть заднее стекло. На нем блестели капли дождя. Я включила «дворники», чтобы протереть…
Стекло у переднего пассажирского сиденья разлетелось тысячей крошечных градин, а зеркало над головой превратилось в сверхновую из пластика и стеклянной крошки. Осколок пластиковой шрапнели, размером с отстриженный ноготь, вонзился мне в щеку.
Я в испуге скорчилась на полу. Рассуждая логически, я понимала, что если бы снайпер действительно хотел меня убить, то я бы уже была по ту сторону Мрака. На всякий случай я еще пару минут не распрямлялась. Атемпоральность нейтрализует яд смерти, но не лишает ее жала, а извечная жажда жизни не исчезает даже у нас.
«Именно поэтому мы и не прекращаем Войну», – напоминаю я себе спустя четыре дня, в доме 119А. За окном серая муть, как под толстым слоем льда. Мы воюем ради Оскара Гомеса, его жены и его троих детей. Ведь никто, кроме нас, не поверит в анимацид, планомерно осуществляемый синдикатом похитителей душ, то есть анахоретами, а то и Хищниками-фрилансерами, охотящимися в одиночку. А если бы мы тратили свои метажизни лишь на приумножение богатств, одурманенные жаждой наживы и власти, все зная и ровным счетом ничего не предпринимая, то были бы виновны в психозотерическом уничтожении невинных.
Жужжит сигнал – вызов Осимы. Хватаю планшет, как взволнованный игрок, роняю, поднимаю и читаю:
Сделано. Без проблем. Аркадий возвращается. Слежу за хрупкой надеждой.
Я с облегчением вздыхаю полной грудью. Итак, Вторая Миссия приблизилась еще на один шаг. В окно сочится утренний свет. Натужно гудят и клацают старинные водопроводные трубы дома 119А. Слышу шаги, шум сливного бачка, хлопанье дверцы шкафчика. В двух или трех комнатах от моей уже встал Садакат.
– Шалфей, розмарин, тимьян… – Садакат, наш смотритель и будущий предатель, срывает с грядки сорняк. – А тут, чтобы было совсем как в «Скарборской ярмарке», я посеял петрушку, но ее сгубили недавние заморозки. Некоторые травы менее выносливы. Ничего, я еще раз посею. В петрушке много железа. Вот здесь репчатый лук и лук-порей, эти всегда хорошо растут. И я возлагаю огромные надежды на ревень. Помните, доктор, какой ревень мы выращивали в больнице Докинса?
– Пироги с ревенем помню, – улыбаюсь я.
Мы разговариваем тихо. Несмотря на моросящий дождь и весьма хлопотливую ночь, Аркадий, мой собрат-хоролог, занимается гимнастикой тайчи среди миртов и кустов ведьминой лещины в садике на крыше.
– А здесь будет грядка клубники, – показывает Садакат. – Три вишневых деревца я опылю кончиком кисточки, ведь здесь, в Ист-Сайде, маловато пчел. О, смотрите! На клен-момидзи прилетел виргинский кардинал. Я купил книжку про птиц, так что я теперь их всех знаю. Вон там, на крыше монастыря, обосновались плачущие горлицы. А скворцы вьют гнезда у нас под карнизом. Правда, приходится все время за ними подчищать, но их помет – прекрасное удобрение, так что я не жалуюсь. А тут пахучие травы: душица, хойя. Эти шипастые прутики станут душистыми розами, шпалеру обовьют жимолость и жасмин…
Мелодичные волны англо-пакистанского говора Садаката постепенно выравниваются.
– Да вы просто волшебник!
Садакат мурлычет от удовольствия:
– Зелень всегда растет. Не надо ей мешать.
– Нам давно следовало бы устроить сад на крыше.
– Вы слишком заняты спасением душ, доктор. Вам некогда думать о таких вещах. Перекрытия пришлось усилить, вот это было сложновато…
Осторожней, мысленно предупреждает Аркадий, иначе он будет рассказывать о несущих стенах, опорах и балках до тех пор, пока жить не захочется.
– …но я нашел одного польского инженера, он предложил такие несущие конструкции…
– Ваш садик, Садакат, – просто оазис покоя, – прерываю я. – Он будет радовать нас долгие годы.
– Столетия, – говорит Садакат, стряхивая капельки тумана с буйных седеющих кудрей. – Вы ведь хорологи.
– Будем надеяться.
Сквозь узорную кованую решетку в монастырской стене видна улица четырьмя этажами ниже. По ней медленно ползут автомобили, тщетно гудят. Их обгоняют зонты, под которыми прячутся невидимые сверху пешеходы; зонты шарахаются в разные стороны, уступая дорогу любителям бега трусцой, движущимся, как всегда, наперерез движению. Примерно на одном уровне с нами на той стороне улицы старуха в шейном ортезе поливает бархатцы в ящике за окном. Пелена туч затягивает нью-йоркские небоскребы на уровне тридцатого этажа и выше. Если бы Кинг-Конг сегодня взобрался на Эмпайр-стейт-билдинг, здесь, внизу, в это никто бы не поверил.
