Есть одна хорошая песня у соловушки —Песня панихидная по моей головушке.…За окном гармоника и сиянье месяца.Только знаю – милая никогда не встретится.
Все смотрели на него с болью.
Весело не было.
Ночевал у Гали, написал в письме Вержбицкому, что вряд ли что получится с новой семьёй. И что хочет к нему, на Коджорскую, к любимым друзьям, шумной Куре и кизиловому соку.
С Аннушкой и приятелями ездил в Малаховку, на дачу Тарасова-Родионова. Скучал…
Соня писала пять дней подряд в своём дневнике только одно слово: «Дура». На шестой день Сергей пришёл в Померанцев переулок. Она снова всё ему простила.
Ехал в поезде Москва – Баку, смотрел на Соню и думал: «Какая же она хорошая. Зря её обидел, зря». Целовал её пальцы.
На вокзал его пришла провожать Аннушка. В шутку подарила им голенькую куклу-ребёнка, пупса в ванночке. С намёком на рождение детей. Соня отвернулась, «подарок» не взяла. Просто молча села в вагон.
Разве это была дача? Настоящий ханский дворец, с огромным бассейном высотой больше двух метров, белым, сверкающим, как жемчужина, с кустами знойных, великолепных, одуряющих роз, всякими экзотическими растениями, павлинами, фонтанами, прохладными опочивальнями со множеством подушек на диванах и всей той роскошью, которая будто стала явью сказок «Тысячи и одной ночи». Мардакяны под Баку. Оазис в пустыне. Виллы, отобранные Советской властью у бывших владельцев. Их дом раньше принадлежал нефтяному королю Мухтарову.
Чагин сделал широкий жест рукой: живи, дорогой! Вот тебе полная иллюзия Персии, пиши – не хочу. Поэт ты прекрасный, Персия далеко, тут – почти Шираз, остальное – довообразишь. Сергей грустно улыбался…
Часами просиживал над муравьиными дорожками. Соня иногда садилась рядом, смотрела и не понимала, как можно вот так – бездумно – сидеть, да ещё так долго. Ни слова не сказал в ответ. Ходить в Мардакянах было некуда. Крошечный базар, старинная мечеть, Четырёхугольный замок, память древних веков, несколько петляющих улиц из наглухо закрытых вилл – вот и весь посёлок. Над высокими заборами – тополя и кипарисы в небо. Ездили за три версты на пляж. Узкоколейка и расплавленное солнце. Иногда казалось, что можно свариться в вагоне, как в банке консервов. Зато море было мелкое и ласковое. Сергей купил Соне купальную шапочку из жёлтой резины – плавать. Соня была в восторге, шапочка ей очень шла. Как маленькая девочка, резвилась в ханском дворце: она явно тут была на своём месте. Её восхищало всё: шикарные цветы, названия которых она не знала, бассейн с лестницей, широкие прохладные залы, солнце, воздух, и – любимый рядом. И только с ней, только её.
Главное, что не выходило у него из головы, – это собрание сочинений. Поскольку поэма «Пугачёв» была продана Госиздату раньше, надо было дописать или выбрать из ранних стихов ещё около тысячи строк, чтобы было ровно десять тысяч, как в договоре. Тут, в Мардакянах, Сергей принялся за работу. В самом деле, почему бы ему не продолжить, не расширить цикл «Персидских мотивов»? Пусть это будут и не «персидские» стихи, а просто переплетение его нынешних настроений с восточной экзотикой. Русская извечная тоска, его грусть – в лунном обрамлении и благоухании персидских роз. Кто он? Неужели просто мечтатель? Прохожий… Мимо людей и судеб, мимо любимой Руси, мимо себя самого. Он – поэт. Вот как этот ржавый жёлоб в этой вилле-дворце, а теперь – их доме. Указал на жёлоб другу. Сказал: «Это я…» Друг ничего не понял. Сергей долго сидел, наблюдая, как бежит кристально чистый ручей через истлевающее от времени железо. Вот так же он проржавел от холода жизни… Но через него струится кристальная вода поэзии, он просто проводник, Божья дудка. Сколько ещё продержится старый жёлоб? Богу ведомо. Но вода в нём – чистейшая, как сказал бы Пушкин – кастальская.
