Фрицев родила наша планета. Все же ей выпала честь — Есть резиденты, Есть диверсанты И партизаны есть…
Жариков сунул в ствол ротного миномета первую мину. И все мы стали свидетелями поразительного акустического явления – Кухарченко даже рот разинул. Светло, зыбкая ночная тьма почти заметно распадалась в воздухе на зерна, на мельчайшие крупинки, все вокруг трепетало, дрожало, расплывалось. В необычайно тихом воздухе взрыв мины покатил влево и вправо два гигантских колеса грохочущего звука. Долго и звонко катились они по росе, уходя все дальше и дальше от деревни, переходя в зыбкий шорох, пока совсем не замерли вдалеке…
Мины Жарикова, видно, напугали немцев – они внезапно прекратили стрельбу.
– Хватит! – закричал Кухарченко и, не выпуская из рук гитары – в зубах сигарета, из ноздрей дым, – помчался вниз, к деревне. – Ну, двум смертям не бывать… За мной! – крикнул он не оборачиваясь, и всех точно ветром сдуло с пригорка.
– Вот дуролом! – ругался на ходу Барашков. – Атаковать вздумал!..
Неизвестно, чем кончилась бы безумная затея Кухарченко, если бы из села не выбежал к нам навстречу босой Киселев. На этот раз он держал сапоги в руках. Он невнятно лепетал что-то, дико озираясь на Недашево. Нам удалось кое-как выведать у него, что трое отбившихся партизан не убиты и не ранены, а целы и невредимы: Киселев видел, как они «нарезали» из деревни с другой стороны.
– Я зами-ми-нированный мост перебежал! – сообщил он, стуча зубами и заикаясь. – То-то-только потом вспомнил, что Ба-Барашков его минировал.
Кухарченко грозно и вопросительно глянул на Барашкова:
– Чего мост не взорвался?
– Так я ж противотанковую заложил!
Мы направились к лесу. Кухарченко шел позади всех и настраивал гитару.
– Чудеса! – покачал он головой. – Из свинцового дождя сухими вышли! Кино!
В лесу было темно и дымно. Росой, от которой набухли лесные травы, промочило всех до пояса.
– К обеду будем в лагере, – ободряли мы друг друга, но предполагает иногда партизан, а располагает немец.
10
Взбешенные, видимо, неудачей вейновской и недашевской ловушек, немцы пошли по нашим следам, а потеряв наш след, за несколько часов наводнили все деревни и села в округе карателями. Наша разведка постоянно наталкивалась в тот день на немцев. Пришлось пробираться незнакомыми перелесками…
У нас не нашлось и крохи хлеба. Мед обжигал нутро, ударял в голову, наливал ноги свинцом. Воды не было. Мы ночевали в лесу, голодные и усталые. «В головы кулак, а под бока и так», – сказал Жариков, укладываясь спать под елкой.
Ночью меня ткнул кулаком в ребра Кухарченко.
– Ты чего? На пост не пойду. Я помощник командира, – заговорил я спросонья.
– Цыц, кореш! Какой пост? Лежи. Я так просто. Не спится мне…
– Ну, знаешь ли!
– Цыц! Понимаешь, вопрос один мучает… – полушепотом заговорил Кухарченко, – такая ерунда в голову лезет. Как думаешь, почему эти князевские выдали своих полицаев – соседей, родичей? Нешто с перепугу? Только давай без политики!
– А тут нельзя без политики.
– Ну?! Ты думаешь? – Кухарченко был задумчив. В таком состоянии я видел его впервые. – Прямо чудо, елки-палки! Да немцы за это… И никто им орден не даст.
– Эх, Лешка! – сказал я ему. – Тебя бы в хорошие руки. Не только тебя, а и Богданова и Гущина…
Кухарченко не понял меня, а я отвернулся, чтобы не сказать большего, и долго не мог уснуть.
Все лето – да что там, всю жизнь! – от этого твердолобого боксера, который все на войне делал лучше всех, но не думал при этом, впечатления отскакивали, как удары от боксерской груши, как горох от стенки. И вдруг проняло!.. Вдруг изменил Кухарченко всегдашней привычке обо всем судить с наскока, не задумываясь. Когда состоится суд над Самсоновым, думал я, вспомнят ли судьи о не последнем из преступлений Самсонова – о том, что не только сделал он своими сообщниками, но и обесчестил, искалечил таких людей, как Кухарченко, Богданов, Гущин… Другой командир сделал бы их героями. А Перцов, Гаврюхин?.. Каждый из них по-своему болен самсоновщиной. Но вот уже даже Кухарченко начинает выздоравливать. Значит, у него в груди не двигатель внутреннего сгорания. Значит, еще можно направить на правильный путь эту дикую, необузданную натуру. Я уснул в ту ночь с улыбкой.
