Мне кажется, детей нельзя не любить, но таких негодяев, как Гронбах и Мовиндьюле, наверное, даже родная мать не любила.
«Книга Брин»Мовиндьюле с отвращением наблюдал, как Трейя строит башню из веточек, собирает бурые сосновые иглы, сухие листья и пучки пожелтевшей травы. Служанка вынула из мешка ошкуренную палочку толщиной с большой палец, а также маленький лук, потом достала доску длиной с фут и ножом вырезала в ней углубление. В доске имелось три таких углубления, все обгоревшие.
Она уже делала это раньше! Уму непостижимо.
Мовиндьюле растянулся на земле, подложив под голову мешок с одеждой. В темноте квакали лягушки и стрекотали сверчки. Светлячков не было видно, наверное, сезон уже прошел. Принцу стало прохладно; он поплотнее закутался в плащ и решил не отвлекать Трейю – пусть занимается своим делом. В дороге не так уж много развлечений.
Поместив конец палочки в углубление, Трейя намотала вокруг нее тетиву лука и принялась водить им туда-сюда. Верхний конец палки она прижала камнем, а нижний уперла в доску. Через несколько секунд показался дым. Трейя остановилась.
У нее что, руки устали?
Но нет, служанка не выглядела утомленной. Она сделала ножом в доске надрез от края до углубления. Рядом с другими углублениями имелись такие же надрезы. Закончив, Трейя вытащила из кучи веток сухой лист с загнутыми краями, положила его на большой кусок коры, установила сверху доску так, чтобы лист находился под надрезом, и продолжила тереть тетиву о палку. Когда дым появился во второй раз, она всем весом навалилась на конструкцию, так что Мовиндьюле слышал только скрип тетивы и треск дерева.
Принц внимательно наблюдал, огонь все не появлялся. Трейя снова остановилась.
Что-то не так. Может, дерево отсырело?
Нимало не смущаясь, служанка отодвинула доску. На листе остался комок дымящейся древесной пыли, вывалившейся из отверстия. Она осторожно перенесла его в гнездо из сухой травы и, низко склонившись, принялась дуть. Гнездо задымилось – сперва еле-еле, после нескольких энергичных выдохов дым повалил сильнее. Трейя поместила гнездо рядом с башней из веточек и продолжила раздувать, пока не появился язычок пламени.
Заметив взгляд Мовиндьюле, она самодовольно улыбнулась.
– Ты что, каждый раз проделываешь все это ради чашки чая? – поинтересовался принц.
– Конечно, господин. – Трейя осторожно подложила веточку в крошечный костерок, подкармливая его, точно птенца, и снова глупо улыбнулась.
Мовиндьюле больше не мог этого терпеть. Он вскочил на ноги, подошел к костру, затоптал его и расшвырял растопку по сторонам.
– Что за убожество!
Принц хлопнул в ладоши. Из-за деревьев сами собой выкатились три больших бревна и встали на то место, где только что стояла башня из веточек. Мовиндьюле потер ладони, промычал мелодию и сжал кулак. Бревна вспыхнули.
– Вот это, Трейя, настоящий огонь.
– Конечно, господин. – Служанка попятилась.
– Страшно представить, чем ты еще занимаешься. Носишь ведрами воду из реки? Чинишь одежду с помощью иголки и нитки? – Мовиндьюле приподнял плащ и внимательно оглядел свою ассику. – Феррол вседержитель, такое ощущение, будто я живу с рхункой. Может, ты воешь на луну и поклоняешься солнцу, как эти дикари?
– Разумеется, нет!
Оскорбив ее веру, Мовиндьюле разжег еще один огонь. Трейя гневно смотрела на своего принца, сжав кулаки.
– Феррол – единственный бог, кого я признаю. – Она…
– Она? – перебил Мовиндьюле.
Выбитая из колеи столь простым вопросом, Трейя кивнула.
– Да, господин. Она…
– Ты считаешь, Феррол – женщина???
Служанка снова кивнула.
Мовиндьюле не разбирался в религии. Он исправно посещал церемонии в середине зимы и в середине лета, но не особо вслушивался в проповеди Волхорика: от монотонного голоса священника его клонило в сон. Религиозное образование принц получил у Гриндала, считавшего миралиитов богами. Разумеется, подобные воззрения не могли не привести к кризису веры. Однако Гриндал всегда высказывался о Ферроле в мужском роде, да и Волхорик вещал «его заветы», «его благословение».
– Умалины говорят… – начал Мовиндьюле и осекся, заметив, что Трейя угрюмо отвернулась. – Ты не веришь священникам?
– Не пристало мне перечить высокородным фрэям. – Служанка принялась собирать свои инструменты для разведения огня.
– С чего ты взяла, будто Феррол – женщина? Или тебе хочется так думать, потому что ты сама женщина?
И вновь он удостоился злобного взгляда, одного из тех, что преследовали его почти всю жизнь и сопровождались словами «мой принц». Обычно Трейя величала его «господин» или «ваша милость», но стоило ему пройтись в грязных сапогах по ковру, опоздать на зов отца или по забывчивости уморить голодом золотую рыбку, она обращалась к нему именно так и награждала подобным взглядом. От слов «мой принц», произнесенных обвиняющим тоном, у Мовиндьюле с самого детства мороз шел по коже.
Трейя прислуживала ему чуть ли не с рождения, возможно, даже была его кормилицей, хотя он старался об этом не думать: такие мысли вызывали тошноту. Обычно Мовиндьюле не обращал на нее внимания, однако недавно вдруг осознал, что только с ней способен находиться подолгу. Она не доставляла неудобств, как разношенная обувь, и, кажется, по-настоящему его любила.
– Взгляд – не ответ, – с вызовом заявил он. – Я задал прямой вопрос.
– Меня так бабушка учила. – Трейя отвела глаза и принялась укладывать доску, лук и камень в мешок.
– Мне казалось, ты из сословия гвидрай.
Служанка затянула тесемки и усмехнулась.
– Разве гвидрай не могут знать о Ферроле чего-то, что не известно умалинам?
– Э-э… ну да, иначе зачем нужны умалины? Ты еще скажи, будто твое племя строит дома лучше эйливинов или… нет, разводить огонь лучше миралиитов вы точно не умеете.
