Там же. Машинопись. Копия. № 4
М. А. Алданов — М. В. Вишняку, С. М. Соловейчику
26 ноября 1945
Дорогие Марк Вениаминович, Самсон Моисеевич.
Получил сегодня Ваши письма о Берберовой, большое спасибо; Вы оба потратили много времени на разбор и на ответ.
Я письма ее Полонскому не посылал и не пошлю, так как 1) узнав, что она в циркулярном письме касается не только его, но и его жены и сына, он мог бы сделать что-либо дикое, 2) в моем препроводительном письме к нему был бы неизбежно неприятный элемент: «ай толд йу со»[879]. Как Вы знаете, я не только был против помещения трех четвертей его разоблачений в «Н[овом] р[усском] слове», но и безуспешно просил А. Полякова и Цвибака этих трех четвертей не печатать. Как Вы, кажется, тоже знаете, я исходил главным образом из простого соображения: недостаточно, чтобы разоблачения были верны (если они и верны), — надо еще иметь возможность их доказать. Я и говорил Полякову и Цвибаку, что они могут печатать только то, что подтверждено цитатами из писаний разоблачаемых лиц. Я и теперь не знаю, разбогатела ли чета Макеевых и продавал ли он еврейские картины и продавал ли их немцам. Вы, дорогой Самсон Моисеевич, по-видимому, в этом убеждены, но Вы приводите только косвенные и не на 100 процентов убедительные доказательства. Доказать же это в государственном суде невозможно, а на суде чести — трудно. Поэтому, по-моему, они [одно слово нрзб.] о Б[ерберо]вой печатать не должны были: она ведь ничего в пору оккупации не напечатала. Достаточно было просто прекратить с ней отношения, что я и сделал. Я мог убедить их выпустить лишь очень немногое. Большую часть они напечатали. Напечатали, к большому моему сожалению, и о «фон Макеев», а это (если это и верно — в чем я сомневаюсь) тоже доказать нельзя: «где эта карточка»? Теперь и Вы, дорогой Марк Вениаминович, кажется, с этим согласны? Между тем Вы, в отличие от меня, тогда одобряли и приветствовали все его разоблачения. А ведь и тогда было ясно, что доказать все это почти немыслимо.
Итак я Полонскому письма Б[ерберо]вой не послал. Но А. А. Поляков, получивший копию ее письма, прочел его Цвибаку, который Якова Борисовича о нем подробно осведомил, причем зачем-то добавил, что я боюсь его «огорчить» присылкой этого письма. На это Яков Борисович ответил прилагаемой при сем (прошу вернуть) припиской к письму ко мне[880] и длинным письмом к Полякову и Цвибаку. Последнего письма я не читал, но Цвибак сегодня как раз сказал мне по телефону, что оно его вполне убедило и что для него «вопрос о Б[ерберо]вой теперь совершенно ясен». Надо однако, чтобы это было ясно не только ему, но и суду (лично я впрочем склонен думать, что она к суду НЕ обратится, — об адвокате только так пишется). Как Вы догадываетесь, в субъективной правдивости Якова Борисовича я ни на минуту не сомневался и не сомневаюсь. Б[ерберо]ва пишет, что им руковдила «жалузи»! Это очень забавно: почему «жалузи» сосредоточилась именно на ней?! Он очень честный и порядочный человек, но слишком темпераментный, увлекающийся и раздражительный. Вдобавок, он очень много пережил ужасов в эти годы (Б[ерберова] пытается тут сказать о нем, а заодно о Ляле (!) что-то весьма пренебрежительное, но я знаю, что он изготовлял фальшивые паспорта. Что делал в «Резистанс» Н. М[акеев] — мне неизвестно; об этом она скромно не сообщает). Но дело, повторяю, и не в субъективной правдивости его, и даже не в объективной верности его разоблачений, а в возможности их доказать.
Вы, Марк Вениаминович, находите письмо Б[ереберо]вой] «очень умно составленным»! Я прямо противоположного мнения (и очень удивлен: считал, что она поведет себя умнее. Не говорю уже о признаваемой Вами редкой глупости мотивировки ее ориентации и о противоречиях, — три месяца, год, два года, — не говорю и о ссылке на авторитет «друга Блока», — писавшего у Гестапули[881] (так в Париже называют Деспотули[882]). Но, конечно, она уж должна была для самозащиты отрицать в с е: «отроду не была за „кооперацию“, все гнусная клевета!» Вместо этого она, как Вы оба совершенно правильно пишете, «созналась» (так это поняли и некоторые другие из читавших копию ее письма, с кем я говорила на днях при встрече у Марьи Самойловны [Цетлиной]), — созналась в том, что держалась немецкой ориентации (после чего шли ценные мысли о «шкурниках», «эписье» и «бифштексах»!!!). Ведь Александр Федорович [Керенский] здесь говорил, что она отроду за немцев не была. Я в мыслях не имею писать ему об этом, но что он мог бы сказать теперь?
