11 декабря 1991 года Вот эту грамоту я и вручил президенту Израиля. Выпили шампанское. Мило побеседовали. Договоренность была такая: до 30 декабря я представляю Советский Союз, после — Россию.
Все было как положено. Мотоциклисты, почетный караул, красный ковер. И весь я в черном мундире с золотым шитьем. Ну прямо как швейцар в пятизвездочном отеле.
Торжество, праздник. А на душе кошки скребли. Последний раз поднимался красный флаг. Последний раз играли наш гимн. Последний посол погибающей великой империи.
Внутреннюю напряженность разыгрывавшейся сцены чувствовали многие.
«Одно из ярких впечатлений 91-го года, — писал вечный диссидент (и у нас, и у них) Владимир Свирский, — вручение верительных грамот президенту Израиля послом Александром Бовиным.
Я издавна уважаю Бовина, как, впрочем, всех, кто так или иначе „бодался с дубом“. Занятие это только на первый взгляд кажется бессмысленным и бесперспективным.
Церемонии, подобные той, о которой идет речь, вообще представляются мне своего рода бутафорским атавизмом. А к этой примешивалось еще нечто фантасмагорическое.
Я наблюдал за ней по телевидению. Появляется посол, напоминающий облаченный в мундир самовар, — вот уж кому генеральство — а должность-то генеральская, и мундир генеральский — как маршалу Язову балетная пачка. Чувствуется, что Бовин и сам это понимает и мечтает только о том, чтобы поскорее облачиться в привычную рубашку.
Бовин — посол! Да где?! В Израиле! Какой фантаст мог такое предсказать еще пять лет назад?
Верительные грамоты подписаны человеком, уход которого уже предрешен. Поднимается флаг уже несуществующего государства — ну разве не фантасмагория! Раздаются начальные аккорды уже мертвого гимна — последнее официальное исполнение. Оркестранты, вероятно понимая трагикомическую значимость момента, стараются изо всех сил».
* * *
В еженедельнике «Знак времени» от 27 декабря говорилось: «Александр Бовин — посол несуществующего государства, вручение им верительных грамот — самое фантастическое событие в истории дипломатии».
Приятно войти в историю дипломатии. Не менее приятно войти в историю поэзии. Меня ввел туда Анатолий Добрович, сочинивший «Сонеты Бовину»:
I
Любезный Александр, какая радость: Бовин! Усилится одышка в центре склок. С Россией диалог во сне лишь полюбовен, Но «оскорбленному есть чувству уголок». В харчевне, где б хозяин приволок Нам пива, и маслин, и мяса из жаровен, И левантийских всяких там хреновин, Чтоб шел еврейско-русский диалог, Как разговор, прервавшийся вчера, В котором чувствуешь: политика — игра, И нации — игра, и разница в широтах, А не игра — такие вечера, Свой человек, большущий, как гора, И жемчуг мысли в общих нечистотах.
II
В посольском кабинете день-деньской, Но ранним утром — этакое диво: По влажному бульвару Тель-Авива Пройтись, как от Никитских до Тверской. Нет-нет, повеет нашею Москвой… Гляди, она сместилась прихотливо На Юг, ее украсила олива, Пророков гомон, ветерок морской. А вдруг и вправду есть такой распил, Где линии судеб нерасторжимы, Хотя встают и падают режимы? За это я б чего-нибудь распил… Но, господин посол, державной чести школа Диктует лишь поклон в пределах протокола.
Поэзия примирила меня с прозой. Разговор, прервавшийся, к сожалению, не вчера и не позавчера, надо было начинать снова…
* * *
Не все встречающие ограничивались «поклоном в пределах протокола». Далеко за рамки протокола вышли советы, которые дал мне лидер «русского» Израиля Натан Щаранский[24]. 3 января 1992 года в «русской» газете «Время» было опубликовано письмо Щаранского:
«Уважаемый господин посол, барух ха-ба, добро пожаловать в Израиль!
Должно быть, Вы ощущали некоторую неловкость в тот день, когда вручали верительные грамоты нашему президенту. Слушая советский гимн, слова которого — „Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь“ — нам с Вами так хорошо знакомы, Вы не могли не сознавать, что это — последние мгновения того самого „навеки“.
Тем не менее Ваше положение более прочно, чем могло показаться. Верительные грамоты, подписанные уходящим в отставку президентом Горбачевым, были чистой формальностью. Но в то же время Вам выразил доверие куда более надежный и последовательный в своих действиях человек — моя мама.
„Бовин? Посол в Израиле? — сказала она. — Прекрасный выбор! Кажется, это был единственный советский журналист, который не обливал грязью тебя и других диссидентов“.
Моя 83-летняя мама, должен заметить, — явно не тот человек, который с легкостью вручает верительные грамоты.
Однажды такого рода грамоту безуспешно пытался получить от нее в Москве кагэбэшник „по особо важным поручениям“. Он надеялся, что ее письмо поможет ему добиться аудиенции у меня, одиноко царствовавшего в карцере Чистопольской тюрьмы. Но мама, зная, что я дипотношений с КГБ не поддерживаю, в письме ему отказала, лишившись тем самым и возможности послать продукты и приветы с воли сыну. Вот почему выражение ею Вам доверия — дело нешуточное.
