1
За ранним завтраком, подавая Федору на стол, жена рассказывала о ребятишках, о всех событиях, что случились в большой семье за вчерашний день. Событий было много. Сорванцы без дела не сидели. Старший чуть не до слез довел молодую учительницу.
– На уроке баловался?
– Кого там! У них урок какой-то – господи, из памяти вышибло! – ну, призывала она их в деревне оставаться и тут работать. А наш оболтус знаешь, чего он ей наговорил?
– Ну.
– А он ей говорит: вы, говорит, Вероника Степановна, сами ждете не дождетесь, когда у вас отработка после института кончится да когда вы чемодан соберете. А нас агитируете. Вроде какое она право имеет. Я, говорит, и без вашей агитации пойду с отцом работать. А вы, говорит, формализмом занимаетесь. Шпарит, как по-писаному. Научили на свою голову.
– Силен, бродяга. А еще чего?
Другие события были не столь важными: двойка по математике, порванные штаны, синяк под глазом и понос у самого младшего – старшие перестарались, угощая своего любимца ранетками.
– А сама-то как? – Глаза у Федора потеплели, и улыбка, редкая гостья на его лице, тронула губы. Тяжелой грубой ладонью он дотронулся до большого, взбугрившегося живота жены. – Скоро?
– Если по срокам, так дней через десять. Как тут без меня будете, сам на работе.
– Управятся. Старший организует. Тяжелого только не таскай.
– Да знаю, ученая. Я вот что, Федя, ты не сердись только, послушай…
– Ну.
– Нифонтиха вчера в магазине… ругается на вас. Не растолкуют ничего толком, не покажут, а только орут да злятся, что он заработать не дает. А парень весь извелся, аж с лица спал. Грозилась к председателю пойти, а если нет – в город, говорит, отправлю, в шею вытолкаю.
– Так. Ясно. Это Валька ей говорит или Нифонтиха сама придумала?
– Он-то как раз молчит. Вы бы уж, Федя, как-нибудь… парнишечка ведь.
– В советах не нуждаюсь. Сколько раз говорить?
Федор был уверен: если жена начнет давать советы или – не приведи бог до такого дожить! – командовать в доме, тогда это будет не дом, а черт знает что. И, любя свою жену, помогая ей, много воли не давал, держал в руках.
– Так. Ясно, – еще раз повторил Федор, поднялся и стал одеваться. Жена молча подала ему чистые портянки, пиджак, фуражку. Уже у двери, взявшись за ручку, Федор оглянулся. – Ты это самое, Татьяна, поосторожней тут, с грузом.
– Ладно уж. – Татьяна улыбнулась ему, как улыбалась каждый раз, провожая на работу. – Поберегусь.
В это же самое время завтракали и в доме Нифонтовых. Точнее, завтракали только Анна Акимовна и Валька. Хозяин, Гриша Нифонтов, – хоть и дожил мужик до седых волос, а все Гриша, – тыкал вилкой в яичницу, отковыривал маленький кусочек, подносил ко рту, морщился, передергивался и клал обратно на сковородку. Рука у него мелко, как заведенная, дрожала. Гриша жестоко страдал с похмелья, и от одного вида еды ему выворачивало нутро. Был он на несколько лет моложе своей жены, но рядом с ней казался совсем стариком. Во рту дыры от выпавших зубов, небритые щеки обвисли, глаза с мутной белесой пленкой и красными прожилками.
Валька на отца старался не смотреть и ел быстро, торопливо, словно за ним гнались. Хотел побыстрее убежать из дома. Он знал, что произойдет дальше. Мать будет долго ругаться и кричать на отца, а он будет молчать и морщиться от похмельной тряски и ждать удобного момента, чтобы проскользнуть к двери и увеяться к магазину. Если там ничего не обломится – поплетется на работу, а если попадет хоть капля – явится домой только вечером и на развезях. В слюне, в соплях, будет жаловаться и плакать: «У меня судьба такая… судьба обидела. Да, обидела, сука, Гришу Нифонтова».
