Школьники в базилике скандируют стихи, и сенатору, который слышит их, торопясь на встречу с патроном, приходят на ум эти строки Лукреция. Мамлия Аврелия Офеллу по-своему забавляет, что он сам римский сенатор, а потому тоже может считаться одним из властителей мира. Но прямо сейчас Офелла совсем не чувствует себя таковым.
Дело в том, что Офелла целиком и полностью принадлежит более важному правителю – Луцию Цейонию Коммоду. Это он сделал Офеллу сенатором, когда тот еще был просто состоятельным и амбициозным, но никому в Риме не известным уроженцем Испании. Именно Цейоний оплатил организацию игр в амфитеатре, которые просто разорили бы Офеллу в тот год, когда он, продвигаясь по карьерной лестнице в Сенате, исполнял обязанности эдила. Именно Цейоний познакомил Офеллу с обедневшей, но очень знатной женщиной, которая стала его женой. И именно Цейоний тайком предоставил большую часть средств, которые пошли ей на приданое.
Приятно думать, что Цейоний сделал все это потому лишь, что он богач и филантроп, подружившийся с Офеллой и поддерживающий его с тех пор по доброте душевной. Но, будь это так, Офелла не спешил бы по утренним улицам, полным народа, чтобы выразить свое почтение человеку, которого он называет своим хозяином.
Выйди на середину и скажи нам: когда ты безмятежнее спал, сейчас или до того, как стал другом цезаря? Тотчас слышишь: «Перестань, ради богов, потешаться над моей душой. Ты не знаешь, какие терплю страдания несчастный я! Сон и не приходит ко мне, но другой придет и говорит, что он уже пробудился, он уже выходит. И вот – смятения, и вот – беспокойства».
Так, значит, когда ты увидишь кого-то низкопоклонничающим перед другим или льстящим вопреки своему представлению, его тоже смело называй несвободным, и не только если он ради жалкого обеда делает это, но и если ради провинции, и если ради консульства. Но тех ты называй мелкорабами, поскольку они ради чего-то мелкого делают это, а этих, как они и стоят того, – великорабами.
Так, значит, всякого, помешать кому и принудить кого зависит от другого, смело называй несвободным. И не смотри ты мне на его дедов и прадедов и не ищи купли и продажи, но если услышишь, как он изнутри и проникновенно говорит «господин», то, даже если перед ним шествуют двенадцать ликторов, называй его рабом. И если услышишь, как он говорит: «Несчастный я! Какие терплю я страдания!», называй его рабом. Словом, если увидишь его оплакивающим, жалующимся, неблагоденствующим, называй его рабом в претексте.
Эпиктет. «Беседы», Глава 1[29]Римские сенаторы во время парадного шествия, изображенные на саркофаге III века. DEA / G Dagli Orti / Getty Images.
Перед Офеллой идут несколько телохранителей, которые прокладывают ему путь, попросту выталкивая любого замешкавшегося прохожего в соседний переулок или на другую сторону дороги. Никто всерьез не возражает против такого поведения, ведь римляне привыкли к строгой иерархии, а Офелла выглядит весьма важной персоной. Об этом свидетельствует пурпурная полоса на его тоге, равно как и свита, шествующая позади него. Наверняка, думает Офелла, многие из наблюдающих за этой процессией завидуют ему – так же, как и сам он по-своему завидует им.
Возможно, Офелле было бы проще воспользоваться носилками с комфортным, обложенным внутри подушками ящиком, который несут на своих плечах шесть крепких рабов. Но Офелла знает, какие толпы скапливаются на улицах на рассвете, и знает, что дорога на носилках займет еще больше времени, чем пешком. Много лет назад носилки с супругой флотоводца Клавдия застряли в переполненной толпой улице. С негодованием она громко сетовала на то, что зря ее муж (весьма бездарный руководитель, потерявший накануне флот и тысячи матросов) не расправился с жителями Рима, чтобы уличные толпы поредели. Мало кому пришлись по душе эти жалобы.
