Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 55
как развратный еврей, облив керосином добродетельную христианку, сжег ее за сопротивление его ухаживаниям. На этот раз угрозы жениха, крики родителей и агитация Пронина возбудили население до последней степени. Сгоревшая девушка стала героиней города, полиция доносила, что сдержать негодующее православное простонародье она не в силах, ждали немедленных беспорядков. Пришлось воспользоваться правами губернатора по положению об охране и выслать Пронина административным порядком из Кишинева на все праздничное время. Эффект этой высылки получился прекрасный, и я не думаю, чтобы положение об охране было когда-либо в России удачнее применено. Ни Пронин, ни полицмейстер не хотели верить тому, что мое решение серьезно. Но я сам написал постановление о высылке и вручил его полицмейстеру для немедленного исполнения. Пронин лег в постель, потребовал к себе врача, жаловался, угрожал, но тем не менее выехал из города после того, как я отдал распоряжение перевести его в арестный дом при полиции.
Дознание о происшедшем случае было произведено тщательно и опубликовано со всеми подробностями. Оказалось, что аптекарь весь день провел вне дома и занимался отпуском лекарств в то время, как его прислуга, ставя самовар, полила горевшие угли керосином из бутылки; керосин вспыхнул, огонь по струе перешел в сосуд, бутыль лопнула, и девушка, понятно, обгорела. Хлопот с этим делом было немало, и вообще пасхальные дни 1904 г. я провел далеко не покойно. Главной причиной обострившегося возбуждения были наши военные неудачи, в связи со слухами о помощи, оказываемой евреями нашему противнику. Всякий раз, когда обстоятельства заставляли меня предпринимать что-либо серьезное, в интересах еврейской безопасности, в городе замечались признаки некоторого недовольства, как бы некоторой обиды; формулировать это неясное чувство, отражавшееся и на полиции, и на военных, и в народе, и даже в образованной части общества, можно такой фразой: «Однако, губернатор только и заботится, что о жидах», или же такой: «Конечно, порядок – дело хорошее, но не забрали бы жиды слишком большой силы». С этим настроением приходилось считаться не только потому, что специализация на роли «охранника евреев» для губернатора во многих отношениях неудобна, но и потому, что те силы, на которые я мог рассчитывать для охранения порядка в городе, не следовало ослаблять, давая проникать в их среду чувству досады по отношению к той части населения, которая могла во всякое время сделаться объектом нападения. Словом, приходилось заботиться о том, чтобы не только губернатор но и полиция, и войско не являлись в глазах населения, и в собственных своих глазах, какой-то, специально к евреям приставленной, стражей.
Ряд мер, принятых перед Пасхой, с целью ослабления влияния на население Бессарабии погромной литературы, выяснения неосновательности пущенных в обращение компрометирующих евреев слухов и, наконец, высылка Пронина могли вызвать, а, быть может, отчасти и вызвали, среди христианского населения Кишинева то, отчасти завистливое, отчасти недоумевающее чувство, о котором я только что упомянул. Подробные доклады полицмейстера и установленное по моим настояниям свободное обсуждение им принимаемых нами мер, убедили меня, что и в среде городской полиции проявляется некоторая досада на евреев за слишком внимательное отношение начальства к их судьбе. Инцидент с доктором Коганом, который я сейчас изложу, положил конец всякого рода лишним толкам, приведя интересы обеих частей городского населения в равновесие.
В Кишиневе сохраняло в то время силу давнишнее обязательное постановление, по которому запрещалось жителям города устраивать, в частных домах, общественные собрания, без разрешения полиции. Между тем, один из врачей кишиневской еврейской больницы, д-р Коган, побывав в Одессе в одном из еврейских благотворительных обществе получил полномочия быть представителем этого общества в Кишиневе. По уставу, утвержденному градоначальником, собрания общества происходили в Одессе, так называемым явочным порядком, с предупреждением полиции, но без предварительного её разрешения. Возвратившись в Кишинев, Коган задумал ознакомить с результатами занятий одесского общего собрания местную еврейскую интеллигенцию, для чего и собрал в доме одного еврея человек 40–50 слушателей, намереваясь прочесть им свой доклад. Но наша полиция не дремала, и не успел докладчик разложить свои уставы и проекты, как вошел пристав, составил протокол, всех переписал, а проекты отобрал. Дело происходило вовремя нашей Пасхи, которую мы проводили в роли еврейских телохранителей, и вдруг оказывается, что евреи сами устраивают в это время незаконные сборища.
Негодование полицмейстера было велико, пристав торжествовал все ждали, как отнесется к нарушению высшее начальство.
Рассмотрев устав и расспросив лично докладчика и хозяина дома, я призвал на совет прокурора, такого же пришельца в Кишиневе, каким был я сам, и также юдофила в глазах юдофобов. Рассмотрев документы и убедившись в невинной цели собрания, мы взглянули на дело со стороны, так сказать, его местного освещения и, в результате совещания, наше юдофильство, а вместе с ним и чувство справедливости уступили место соображениям практического характера. К великой радости полицмейстера, я оштрафовал хозяина дома на 100 рублей, а д-ра Когана водворил на две недели в арестный дом при полиции.
Не скажу, чтобы мне приятно было вспоминать о том времени, которое Коган провел в заключении. Сказать по правде, я каждый вечер был не в духе, вспоминая о том, что, в сущности говоря, совершил несправедливость, а каждое утро я ждал наплыва ходатайств от родных и знакомых заключенного. Однако, две недели прошли, и ходатаи не являлись. Но если услуга, оказанная другому, никогда не остается, по словам опытных людей, безнаказанной, то и сделанная несправедливость не должна остаться для виновника ее без вознаграждения. Я испытал справедливость этого парадокса через несколько дней.
Мне доложили о приходе депутации от еврейского «общества пособия бедным г. Кишинева», того самого общества, интересы которого были отчасти нарушены внезапным полицейским протоколом. Я просил просителей войти и увидел несколько почтенных евреев, поднесших мне звание почетного члена общества и диплом, заключенный в красивую папку из черной кожи с серебром.
Папку держал в руках секретарь общества – д-р Коган, и он же прочел мне вслух содержание диплома.
Конечно, этот случай проявления «еврейской мстительности» я не решусь выдавать за правило. Но, как доказательство еврейского такта и остроумия, – он, пожалуй, годится.
Теперь я хочу упомянуть о том, как иногда еврейское население Кишинева оригинально помогало администрации в охране порядка.
Во время рождественских праздников 1903 г. был такой случай: рано утром 26 декабря ко мне явился полицмейстер с недоумевающим лицом и спросил, выезжал ли я куда-нибудь ночью. Выслушав заявление мое о том, что я ночью спокойно спал, полковник Рейхарт рассказал мне о причине своего недоумения. Из разных частей города поступили заявления, что по улицам, перед утром, разъезжал губернаторский экипаж, и сидевший в нем
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 55
