Я с воли только что и весь покрыт росою, Оледенившей лоб на утреннем ветру. Позвольте, я чуть-чуть у ваших ног в покое О предстоящем счастье мысли соберу.
На грудь вам упаду и голову понурю, Всю в ваших поцелуях, оглушивших слух. И, знаете, пока угомонится буря,
Сосну я. Да и вы — переведите дух. Кремнев замолчал. Ольга наклонилась и поцеловала его в губы.
— Красиво, — тихо сказала она. — Чьи это стихи?
— Не помню. Кажется, Верлена.
— Ты слишком начитан для полицейского.
— Ну, я ведь не всю жизнь был полицейским.
Ольга погладила его волосы.
— «О предстоящем счастье мысли соберу…» — тихо повторила она. — Какое странное слово, правда?
— Мысли?
— Счастье!
— Странное, потому что бессмысленное.
Тонкие пальцы Ольги скользнули по вискам Егора.
— Ты правда так думаешь?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Я предпочитаю вообще не думать о таких вещах.
— Я тоже, — кивнула Ольга. — Но иногда почему-то думается… Как-то само собой… — Ольга протянула руку и взяла со столика пачку сигарет. — Вот черт! — Смяла пачку в руке. — Сигареты кончились.
— Возьми мои.
Кремнев полез в карман пиджака и вытащил пачку «Кэмела». Протянул ее Ольге. Ольга взяла пачку, заглянула в нее. — Что за наказание! В твоей тоже пусто!
— Не может быть.
— Полюбуйся сам. — Она покрутила пачкой перед его глазами. — Убедился, Фома неверующий?
— Да, — сказал Егор. — И это плохо. Без сигарет мы долго не протянем. Мне придется на время разорвать твои жаркие объятия.
Ольга вздохнула:
— Вот еще неприятность. А мне было так уютно.
— Понимаю. Но я должен пойти и купить нам немного отравы.
Кремнев поднялся с Ольгиных колен. Она поцеловала его в губы и сказала:
— Я буду скучать. Возвращайся побыстрее.
— Хорошо. Сиди и не вставай. Я возьму ключ и закрою тебя.
— Чтоб я никуда не убежала?
— Чтоб ты никуда не убежала.
11
На улице стемнело. Три рослых парня стояли у подъезда и, внимательно поглядывая по сторонам, тихо о чем-то переговаривались. Один из них был белокурый и долговязый, с белыми, как у вареной рыбы, глазами, второй — невысокий и коренастый, с широким, как у монгола, лицом. Третий — сухой, угловатый и сутулый.
— Дрон, — сказал белоглазый угловатому, — ты останешься здесь. Будешь стоять на шухере. — Он вынул из кармана связку ключей, снял с кольца брелок — поблескивающий серебром свисток — и протянул его угловатому. — На! Если что — свистнешь.
Тот взял свисток, посмотрел на него, потом засунул в рот и попробовал на вкус. Вынул.
— А вы услышите?
— Если будешь свистеть громко, — сказал белоглазый, — услышим. И не высвечивай под лампочкой, зайди в тень.
Дрон кивнул и переместился поближе к двери.
— Только давайте поскорей, — сказал он. — Мне тоже не в кайф здесь торчать.
— Ладно.
Белоглазый и его приятель скрылись в подъезде. Дрон посмотрел по сторонам и злобно прошептал себе под нос:
— Вот так всегда. Они развлекаются, а я во дворе балду пинаю. Что за блядская жизнь.
Белоглазый и монгол поднялись на второй этаж, подошли к квартире 314 и прислушались. Из квартиры не доносилось ни звука. Белоглазый поднял руку и нажал на звонок. Прошло несколько секунд, прежде чем замок сухо щелкнул и дверь отворилась.
Темноволосая девушка, стоявшая на пороге, негромко вскрикнула и попыталась захлопнуть дверь.
Белоглазый изо всех сил пнул по двери ногой. Дверь распахнулась настежь. Парни влетели в квартиру. Монгол закрыл дверь на замок, а белоглазый подскочил к лежащей на полу девушке и пнул ее ногой в живот.
