– Прощай, Друст.
– Прощай, дядя.
К этим двум словам вряд ли стоит прибавлять хоть что-то. Обвинения и укоры? Зачем? Уже ничего не исправить. Уже ничего не изменить.
Когда-то они звали друг друга отцом и сыном – но в прошлое не вернуться, как не натянуть заново детскую одежду.
И все-таки… последний укор прорывается.
– Ты не сдержал своего главного обещания. Ты обещал вырасти достойным человеком.
– Не говорил. Ты обещал это не словами: каждым своим поступком, устремлением, мыслью. И не исполнил.
Молчание в ответ. Гневно сжатые губы.
Дорога на запад была тихой и спокойной. Всё осталось позади – предательства и испытания, поражения и победы. Позади было то, что на века вперед послужит бардам темами для песен. Впереди была просто жизнь. Неинтересная.
Счастливая.
Короля ждали рутинные тяжбы, не более. Королеву – шитье и сплетни придворных дам.
Их обоих – счастье супружеской любви. Совершенно непоэтичное, ибо поэтам милы тайные свидания и поцелуи украдкой; а о супругах песню никто и не сложит, а сложит – так не найдет слушателей.
Ровно горящие дрова в очаге. Двое рядом, и любовь их так же спокойна и горяча, как жар от этих бревен.
Кромка счастья: Эссилт
Знаешь, Марх, я только сейчас, кажется, вернулась к тебе. То, что нас разделяло, наконец исчезло.
При дворе Артура мы оказывались дальше друг от друга, чем во время моего заточения в Аннуине. Мы были на виду у всех… их пытливые взгляды были прочней любой стены между нами.
Здесь, в Корнуолле – здесь легче, но я ощущала эту стену всё равно. Этой стеной было твое отчаянье, так, Марх?
Отчаянье короля, который не в силах помочь своим землям.
Я не спрошу тебя об этом. Не спрошу потому, что просто видела это. Чувствовала.
Но вот теперь долгожданное чудо свершилось. Теперь всё будет по-другому.
Теперь мы просто можем побыть вместе, да, муж мой?
Марх сидел в высоком резном кресле у очага. Король вытянул ноги, прикрыл глаза… сегодняшние тяжбы, будничные и невыносимо глупые, совершенно вымотали его.
Эссилт отложила неизменное шитье, подошла к мужу и стала перебирать его длинные полуседые волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам.
Марх вздрогнул от неожиданности, но потом блаженно расслабился, покоряясь ласке любимых рук. Это было непривычно – и невыразимо приятно. Жена всего лишь играла с его гривой, не более – но Марх чувствовал, что многолетняя усталость уходит из его тела, что мускулы снова наливаются юной силой, что с души сходит лед безысходности.
Он поймал руку жены, прижал к губам.
Эссилт приникла к нему.
Им обоим показалась, что их охватил огонь – словно в миг высшего наслаждения плоти… но это чувство было большим, сильнее, ярче, могущественнее. Марх крепко сжал в объятиях жену, словно боялся, что некая сила снова вырвет ее у него из рук, отнимет, разлучит…
Эссилт мягко провела щекою по щеке мужа, осторожно коснулась губами.
– Ты изменилась… – прошептал Марх. – Ты стала смелой…
– Это плохо?
– Нет…
Их губы слились в долгом поцелуе.
Кромка счастья: Марх
Когда-то я искал в языках пламени твой облик.
Когда-то Ллиан приходила утешить меня в моем одиночестве.
Она прекраснее тебя, Эссилт. Разумеется, я никогда на скажу тебе этого, но – это так. Как живому цветку никогда не сравниться по красоте со звездой, так и тебе с Ллиан. Но беспечальная радость Ллиан – всё равно что холодный блеск звезд.
А ты – ты теплая.
Ты греешь душу.
Как мне благодарить Врана за то, что он указал мне на тебя…
– Знаешь, о чем я жалею? – проговорил он.
Эссилт вместо ответа промурчала совершенно по-кошачьи:
