Так он мечтал. И грустно былоЕму в ту ночь, и он желал,Чтоб ветер выл не так уныло.И чтобы дождь в окно стучалНе так сердито…
Она вдруг осеклась. И не произнесла ни слова.
Александр ничего не сказал.
Оба молчали, пока не вернулись в избу.
Вечером, когда они пришли от Наиры, Александр развел огонь. Татьяна заварила чай, и они уселись рядом: Татьяна со скрещенными ногами, Александр полулежа. Татьяне показалось, что он как-то уж слишком спокоен.
– Шура, подвинься ближе, – попросила она. – Положи голову мне на колени. Как всегда.
Он безмолвно повиновался. Татьяна, изнемогая от любви, жалости, тревоги, нежно гладила его по лицу.
– Что случилось, солдатик? – прошептала она, наклоняясь, чтобы вдохнуть его запах. Чай и папиросы. Она чуть сжала бедрами его голову, поцеловала в глаза. – Что тебя мучит?
– Ничего, – коротко обронил он.
Татьяна вздохнула.
– Хочешь анекдот?
– При условии, что он не из тех, которыми ты веселила Вову…
– Парашютисты подходят к укладчику парашюта и спрашивают: «Ну как, надежные парашюты?» – «Не знаю. До сих пор никто не приходил во второй раз».
Александр невесело рассмеялся и, вскочив, взял чашку.
– Очень забавно. А сейчас я покурю.
– Кури здесь. Оставь чашки. Я позже вымою.
– Не хочу, чтобы ты позже их мыла. Почему ты вечно должна убирать за всеми?
Татьяна прикусила губу. Но Александр не унимался:
– И почему ты всегда прислуживаешь Вове? У него что, своих рук нет? Не может положить себе сам?
– Шура, я накладываю всем, кто сидит за столом, – оправдывалась Татьяна, но, внезапно замолчав, тихо добавила: – Тебе первому. И как бы это выглядело, обойди я его?
– Да плевать мне, как это будет выглядеть! Я требую, чтобы ты этого не делала.
Она не ответила. Почему он сердится?
Татьяна продолжала сидеть перед огнем. Уже совсем стемнело, и во мраке светились два огромных глаза: догорающее пламя и желтый полумесяц. В воздухе пахло свежей водой, горящим деревом и ночью. Татьяна знала, что Александр сидит на скамье у дома и наблюдает за ней. И курит. Курит. Курит.
