«Мне здесь пришлось испытать немало тревог, причем не столько из-за себя, сколько из-за мальчика-грека, бывшего со мной. Вы понимаете, какова была бы его судьба [если бы он попал в руки турок], и я скорее изрубил бы на куски его, да и самого себя, чем дал бы этим варварам захватить его».
Днем 4 января 1824 г. они прибыли в порт Миссолунги. Байрон остался на корабле; на следующее утро, в 11 часов, в военной форме, придуманной им самим, он торжественно вступил в город. Свидетель вспоминал:
«Толпы солдат и граждане обоих полов и всех сословий и возрастов собрались на берегу, чтобы насладиться зрелищем. Надежда и удовлетворение читались в глазах у всех. Его светлость подплыл к берегу на лодке из Спеце, одетый в форму красного цвета. Он превосходно себя чувствовал и казался тронут происходящим».
Пожалуй, то была самая славная минута за все пребывание Байрона в Греции, ибо история последних трех месяцев его жизни производит на читателя угнетающее впечатление. Он не достиг ни одной из заявленных им целей. Мысль о том, что он должен лично возглавить экспедицию против Навпактоса (Лепанто), не привела ни к чему; намерение встретиться с предводителями греков в Салоне также не удалось воплотить в реальность. Огромные суммы, потраченные им — помимо 4000 фунтов, израсходованных в ноябре, и денег на проживание для своей многочисленной свиты, он выделил еще 2000 фунтов на совершенно бесполезный полк сулиотов[330] и 550 фунтов лично для Маврокордато, а также 800 фунтов в качестве материальной помощи искателю приключений, вечно пьяному, но в чем-то забавному Уильяму Пэрри, — никак не продвинули дело греков. Дом, где он жил, почти без мебели, выходил окнами на унылую грязную лагуну; здесь свирепствовала малярия. Зимний дождь лил ежедневно; Байрон возвращался из своих ежедневных поездок продрогшим до костей. Неудивительно, что здоровье его стало ухудшаться.
Первый приступ болезни произошел 9 апреля. Лечение начал доктор Юлиус ван Миллиген[331], служивший тогда у греков военным врачом, но ослабил своего пациента еще больше, ежедневно, а то и дважды в день пуская ему кровь; одновременно его заставляли принимать едва ли не все лекарства, известные греческой науке. Его организм, и без того ослабленный годами невоздержанного образа жизни и склонностью к алкоголю (Байрон выглядел почти пятидесятилетним, тогда как на самом деле ему было всего тридцать шесть), не мог больше выносить напряжения. Он скончался в шесть часов вечера в понедельник на святой неделе, 19 апреля. Что именно стало причиной его смерти — малярия, лихорадка, уремия, сифилис, удар, — до сих пор остается тайной. Байрон никогда не думал, что вернется из Греции, и не боялся смерти, но надеялся погибнуть в бою, сражаясь за независимость страны, которую любил, а не «медленно угаснуть на ложе мук», как он сам выразился за несколько дней до смерти.
И все же он умер не напрасно. Он заставил всю мировую общественность обратить внимание на борьбу греков, причем сделал это так, как не смог бы никто другой. Благодаря ему вся Европа поддержала дело Греции; бесчисленное множество молодых людей последовало по его стопам, ища смерти или славы. Можно не сомневаться, что Греция завоевала бы свободу, даже если бы Байрона никогда не существовало на свете, как уже завоевала ее к тому моменту Сербия и две соседних страны — Румыния и Болгария — добились ее впоследствии. Но ее борьба — подобно борьбе этих стран — оказалась бы лишена того элемента романтизма, который мог привнести только Байрон. Нельзя забывать, что первые два десятилетия XIX в. стали свидетелями зарождения такого направления, как романтизм. Война Греции за независимость явилась не чем иным, как проявлением романтизма; несомненно, ее участники подчас вели себя геройски, но проявляли такую жестокость и дикость, каких мир не видывал уже несколько столетий. Каким-то образом эта война стала символом романтизма. Запад оглядывается на нее с восхищением, греки воспоминают с гордостью — и имя лорда Байрона остается для них незабвенным.
Уже к началу 1824 г. Греция фактически находилась в состоянии гражданской войны. В некоторых районах на востоке страны, а также повсюду в Средиземном море, турки оставались силой, с которой нужно было считаться, но на Пелопоннесе и в северной Румелии греки бились между собой. К моменту смерти Байрона правительственные силы восстановили свою власть над Аргосом, а также над Триполисом и Коринфом, тогда как клан Колокотрониса и его последователи по-прежнему удерживали Навплию. К лету Навплия также сдалась и сенат и администрация въехали в город. Это не означало окончательного прекращения военных действий, но дало передышку, во время которой греческое правительство получило 80 000 фунтов стерлингов. Они составили первые два транша займа, общая сумма которого, собранная по подписке в Лондоне, насчитывала 500 000 фунтов. Значительная часть этих денег, как и следовало ожидать, оказалась потрачена впустую или попала, так сказать, не в те карманы; тем не менее позиции правительства безмерно укрепились.
