Держу я их руками, Прикрыв ладошкой срам, Да, традиции веками Передаются нам.
И чучелу вдогонку Кричу: «Железный бес, Тащи, мол, самогонку, Мы выпьем за прогресс!» (Пока он не исчез, Этот русский прогресс.)
По вечерам все сходились в уютной столовой или в стилизованной под охотничий домик гостиной с баром, устраивали импровизированные концерты, смотрели на маленьком экране фильмы (телевизора не было), вели беседы за бокалом вина, рассказывали анекдоты и смешные истории. Фрадкин за два дня написал мелодию к тексту Алеши, и по вечерам компания со смехом распевала новую песню. Зара звонко смеялась, дразня Алешу своим необыкновенно красивым смехом.
На следующей лыжной прогулке она сказала:
— Алеша, как вы ловко жонглируете словами. С вами очень интересно. Бели вы любите пение, приходите на мою репетицию, я готовлюсь к гастролям за границей. Я буду петь только для вас.
В пустом доме она сама аккомпанировала себе и пела арии и романсы. Алеша пришел в восторг от ее глубокого меццо-сопрано, заворожено смотрел на нее. Она пела еще и еще, разгорелась, в ней запылал жар влюбленности. Наконец сказала:
— А теперь пойдемте гулять, и вы будете читать мне ваши стихи. Я хочу про любовь.
Он подал ей норковую шубку и повел в глубину темной аллеи, читал стихи. Черные глаза Зары широко раскрывались, сверкали огнем. Он засмотрелся:
— Зара, вы вселили в меня вдохновение.
Она придвинулась к нему вплотную, и Алеша прижался к ее влажным губам. От них пахло морозной свежестью. О таком поцелуе на морозе он мечтал, когда ехал сюда. Он мягко развернул Зару и завел в темную часть аллеи, там был глубокий снег. Он жарко целовал ее лицо, шею, плечи. Оба упали в снег и лежали в обнимку. Алеша прижимал ее к себе все сильней и жарче, Зара обняла его, закрыла глаза, раскинула ноги и тяжело дышала, чувствуя его мужское напряжение. Обоим казалось, еще миг, и они вот-вот сольются в страстном порыве. И в этот момент Алеша вдруг вспомнил прежнее ощущение: двадцать лет назад он вот так же целовался в снегу с Ниной, со своей первой любовью. Они катались на коньках в Парке культуры, потом свернули в сторону и свалились в снег. И тогда им так же казалось, что еще момент, и они сольются. Нина шепнула ему многообещающе: завтра. Но в ту же ночь ее арестовали[136]. Воспоминание мгновенно пронеслось в памяти Алеши, а Зара шепнула:
— В другой раз… завтра…
Что это, повторение прошлого? Дежа вю? Но он не хотел «завтра», он боялся «завтра»…
Алеша приподнялся над Зарой и тихо сказал:
— Сегодня.
Она молча и согласно закрыла свои чудесные черные глаза.
Моня был хороший друг, он ушел, и они наслаждались друг другом. В Заре было много актерского кокетства, даже отдаваясь, она как играла роль, сначала была покорна, стыдливо холодна, закрывала глаза, как бы нехотя склоняясь на его уговоры, шептала:
— Алеша, только не думай обо мне плохо…
Постепенно в его объятиях ее глаза зажигались, она разгоралась все более, вжимала его в себя и тихо стонала. Потом попросила:
— Когда ты на мне, я задыхаюсь, мне тяжело дышать. Давай по-другому.
Оказалось, ей больше нравилось садиться на него верхом, и она взрывалась страстью, раскачиваясь, пока не замирала в оргазме:
— Алеша, Алеша, Алеша!..
Когда волна страсти спала, и они расслабленно лежали, Зара вдруг попросила:
— Можешь сочинить мне что-нибудь экспромтом про наше знакомство?
Алеша обнял ее и, глядя прямо в черные глаза, прочитал:
Сколько дружбы не ищи ты, Но как следует сближать Могут только стол накрытый И раскрытая кровать.
* * *
Однажды, когда они нежились в постели после ласк, в комнату неожиданно ворвался Моня, сорвав дверной крючок, и заорал:
— Сенсация века! Сенсация века! — он потрясал «Грюндигом»: — Вся Россия задрожит!
Зара мгновенно стыдливо нырнула под простыню, Алеша буркнул:
— Ну ты, Монька, даешь! Какая сенсация? Опять сочинил что-то?
— Ребята, простите, точно сенсация: дочь Сталина, Светлана, сбежала в Америку!
Услышав такую новость, даже Зара от удивления наполовину высунула голову из-под одеяла.
