Ознакомительная версия. Доступно 61 страниц из 304
Гораздо более удручающими оказались результаты центуриатных выборов, особенно на консулярском уровне. Два ведущих претендента были объявлены победителями еще два месяца назад, и теперь их просто утвердили. То, что Гней Помпей Страбон стал старшим консулом, а Луций Порций Катон Луциниан — младшим, все объясняли тем, что Помпей Страбон отпраздновал триумф незадолго до выборов.
— Эти триумфы просто жалки, — сказал принцепс Сената Скавр Луцию Корнелию Сулле. — Сначала Луций Юлий, теперь, пожалуйста, — Гней Помпей! Нет, я чувствую себя очень старым.
«Он и выглядит очень старым, — подумал Сулла, ощущая тревогу. — Если отсутствие Гая Мария обещает апатичную деятельность на поле боя, то к чему может привести отсутствие Марка Эмилия Скавра на другом поле боя, на Римском Форуме? Кто, к примеру, будет наблюдать за всеми этими мелкими, но такими важными и в конечном счете решающими внешними проблемами, в которые постоянно впутан Рим? Кто будет ставить на место таких тщеславных дураков, как Филипп, и таких надменных выскочек, как Квинт Варий? Кто смог бы встретить любое событие с таким бесстрашием, с такой уверенностью в своих способностях и превосходстве?» Правда заключалась в том, что со времени удара, постигшего Гая Мария, Скавр стал как бы менее заметным: хотя они рычали друг на друга в течение сорока лет, эти два старика остро нуждались друг в друге.
— Береги себя, Марк Эмилий, — проговорил Сулла с неожиданной настойчивостью, вызванной предчувствием.
— Когда-нибудь все мы должны будем уйти! — Зеленые глаза Скавра блеснули.
— Это так. Но в твоем случае еще не время. Рим нуждается в тебе. Иначе мы будем отданы на милость Луция Цезаря и Луция Марция Филиппа — что за участь!
— Худшая ли это участь из тех, что могут постигнуть Рим? — со смехом спросил Скавр и склонил голову набок, похожий на тощую, старую, ощипанную птицу. — В чем-то я чрезвычайно одобряю тебя, Луций Корнелий. Но с другой стороны, у меня есть ощущение, что Риму в твоих руках придется хуже, чем в руках Филиппа. — Он пошевелил пальцами. — Может, ты от природы и не военный, но большую часть своих сенаторских лет ты провел в армии. А я заметил, что годы военной службы делают из сенаторов любителей личной власти. Таких, как Гай Марий. Когда они достигают высших политических постов, то нетерпимо относятся к самым обычным политическим ограничениям.
Они стояли рядом с книжной лавкой Сосия на Аргилете, где в течение нескольких десятилетий сидели у своих прилавков лучшие торговцы съестным в Риме. Поэтому, беседуя, они угощались пирожками с изюмом и сладким кремом на меду. Ясноглазый уличный мальчишка внимательно наблюдал за сенаторами, готовый в любое мгновение предложить этим важным господам тазик с теплой водой и полотенце — пирожки были сочные и липкие.
— Когда придет мое время, Марк Эмилий, то, как почувствует себя Рим в моих руках, будет зависеть от того, каков этот Рим. Одно могу обещать: я не допущу, чтобы Рим подчинялся таким, как Сатурнин, — сурово сказал Сулла.
Скавр кончил есть и дал понять мальчишке, что заметил его присутствие, щелкнув липкими пальцами. Тщательно вымыв и вытерев руки и дав мальчику целый сестерций, принцепс Сената подождал, пока Сулла последовал его примеру (тот дал мальчику значительно более мелкую монету), и только тогда заговорил.
— Когда-то у меня был сын, — произнес Марк Эмилий Скавр невозмутимо, — но этот сын не удовлетворял меня своими качествами. Он был безволен и труслив, хотя и хорош собой. Сейчас у меня другой сын. Он слишком мал, чтобы понять, из какого он теста. Однако первый опыт научил меня одному, Луций Корнелий. Не имеет значения, сколь знамениты наши предки; в конце концов все зависит от наших потомков.
Лицо Суллы скривилось.
— Мой сын тоже умер, но у меня нет другого, — отозвался он.
— Поэтому я все и рассказал.
— Не думаешь же ты, что это только дело случая, принцепс Сената?
— Нет, не думаю, — подтвердил Скавр. — Я был нужен Риму, чтобы сдерживать Гая Мария, — и вот я здесь, руковожу Римом; Сейчас я вижу, что ты — больше Марий, чем Скавр. И я не вижу на горизонте никого, кто бы сдерживал тебя. А это может оказаться для mos majorum более опасным, чем тысяча таких, как Сатурнин.
— Обещаю тебе, Марк Эмилий, что Риму не угрожает с моей стороны никакая опасность. — Сулла подумал и уточнил: — Я имею в виду твой Рим, а не Рим Сатурнина.
— Искренне надеюсь на это, Луций Корнелий.
Они пошли по направлению к Сенату.
— Я думаю, Катон Лициниан решил сдвинуть дела с мертвой точки в Кампании, — предположил Скавр. — Он более трудный человек, чем Луций Юлий Цезарь, — такой же ненадежный, но более властный.
— Он не тревожит меня, — спокойно ответил Сулла. — Гай Марий назвал его горошиной, а его кампанию в Этрурии — делом величиной с горошину. Я знаю, как поступить с горошиной.
— Как?
— Раздавить ее.
— Они не хотят давать тебе командование, ты знаешь об этом. Я пытался их убедить.
— В конце концов, это не имеет значения, — заметил Сулла, улыбаясь. — Когда я раздавлю горошину, то возьму на себя командование сам.
Из уст любого другого человека это прозвучало бы хвастовством, и Скавр залился бы смехом, но Сулла изрек это как зловещее предсказание. И Скавр только пожал плечами.
* * *
Зная, что на третий день января ему исполняется семнадцать лет, Марк Туллий Цицерон своей собственной тощей неказистой персоной явился в регистрационный пункт на Марсовом поле сразу же после центуриатных выборов. Надменный, самоуверенный юноша, который был так дружен с Суллой-младшим, в последнее время он стал держаться намного скромнее. В свои неполные семнадцать лет он был уверен, что его звезда уже закатилась. Короткая вспышка на горизонте померкла в зареве гражданской войны. Там, где некогда стоял молодой Цицерон в центре внимания большой восхищенной толпы, теперь больше не было никого. И наверное, никогда и не будет. Все суды, кроме суда Квинта Вария, были закрыты; городской претор, который должен был заниматься ими, управлял Римом в отсутствие консулов. Италики действовали так умело, что, казалось, суды так никогда вновь и не откроются. Кроме Сцеволы Авгура, который в свои девяносто лет уже отошел от дел, все менторы и наставники Цицерона куда-то исчезли. Красс Оратор был мертв, а остальные затянуты военным водоворотом.
Но больше всего пугало Цицерона то обстоятельство, что ни у кого не оставалось и крупицы интереса к нему и его судьбе. Те немногие большие люди, которых он знал, и которые еще жили в Риме, были слишком заняты, чтобы их беспокоить. О, юный Цицерон и в самом деле беспокоил их, считая свое положение и свою личность уникальными, но не преуспел в попытках добиться разговора ни с кем. Он перебрал всех — от принцепса Сената Скавра до Луция Цезаря. Этот Марк Туллий был слишком мелкой рыбешкой, уродцем с Форума неполных семнадцати лет. И в самом деле, почему большие люди должны интересоваться им? Как говорил его отец, следует забыть об особых должностях и без жалоб идти заниматься, чем придется.
Ознакомительная версия. Доступно 61 страниц из 304
