Трансформация способа мышления привела к изменениям в писательской манере. Ранее, по ее собственным словам, к Алисе приходила мысль «было бы интересно, если ли бы…» — и вскоре рождалось целое законченное произведение. Теперь же, когда она стала выражать свои идеи в абстрактных понятиях, ей стало гораздо сложнее; в известной степени с ней случился творческий кризис. У нее появлялась сначала абстрактная идея, потом персонажи, однако… решительно не удавалось придумать сюжет и кульминацию. Кроме того, после Октябрьской революции темы ее произведений стали крайне политизированы. Все они так или иначе были связаны с героическими индивидуумами, сражающимися с царем, королем или коммунистами. Айн Рэнд вспоминала:
«Все они (события, описываемые в ее произведениях. — Л. Н., М. К.) обыкновенно происходили за границей, я никогда не хотела писать рассказы о том, что происходит в России. Россия была слишком плоской, слишком банальной… глупой, отсталой, иррациональной и сентиментальной. А вот за границей или в исторических драмах — там была цивилизация, там были интеллектуальные, рациональные люди».
Решив мыслить рационально, она окончательно разочаровалась в «мистической и иррациональной» России и искала идеальное государство на Западе, в лице Великобритании (в то время она еще не была знакома с устройством Соединенных Штатов Америки).
Как же эти слова и мысли юной писательницы напоминают высказывания современных российских либералов: абсолютно то же неприятие и даже отвращение к собственной стране и поиски политических идеалов на Западе! И вышеприведенное, и другие, похожие, высказывания Айн Рэнд постоянно цитируют как ее противники, так и почитатели[21]. Тем не менее писательница явно сгущала краски, работая на аудиторию. В конце концов, при всех недостатках государственного антисемитизма, ее семье не так уж плохо жилось до начала революционных потрясений: отличная квартира, прибыльный бизнес, слуги, прекрасное образование, светские рауты, поездки на отдых… Недаром до конца жизни Айн Рэнд будет любить русскую кухню и классическую музыку, читать некоторые произведения русской литературы и помнить о светлых минутах своего российского детства.
Кроме того, надо помнить, что все подобные высказывания Айн Рэнд относятся к послевоенному периоду, когда писательница уже изрядно подзабыла свое безмятежное дореволюционное детство и, напротив, должна была показать себя американской аудитории извечным противником русского иррационализма и сентиментальности. Не стоит забывать также, что одной из причин неприязненного отношения Айн Рэнд к родине было ее еврейское происхождение, о котором ей достаточно часто напоминали антисемиты как царского, так и большевистского времени. Увы, Алиса Розенбаум всегда понимала, что она чужая в своей стране, в то время как в Америке она, несмотря на сильный русский акцент и статус иммигрантки, чувствовала себя как дома. Так что можно понять причины отсутствия у нее теплых чувств к родине: ей, изначально чужой, не принадлежащей к «титульной» нации, к тому же довелось жить в России и СССР в наихудший период, когда даже самому патриотически настроенному человеку было сложно не озлобиться и не разочароваться.
Глава вторая ЕВПАТОРИЯ Бегство на югЗимой 1917/18 года Петроград выглядел, как в страшном сне. Вот каким его увидел писатель Исаак Бабель (1894–1940), в то время — переводчик иностранного отдела ЧК: «Базальтовая, остывшая Венеция стояла недвижимо. Я вошел в Гороховую, как в обледенелое поле, заставленное скалами… Невский Млечным Путем тек вдаль. Трупы лошадей отмечали его, как верстовые столбы. Поднятыми ногами лошади поддерживали небо, упавшее низко. Раскрытые животы их были чисты и блестели… Два китайца в котелках, с буханками хлеба под мышками стояли на углу Садовой. Зябким ногтем они отмечали дольки на хлебе и показывали их подходившим проституткам. Женщины безмолвным парадом проходили мимо них».
