7
Утро за окном было в точности как мое настроение: серое, промозглое, гнусное. Я поднял голову и потянулся к журнальному столику, на котором ожидала предусмотрительно заготовленная кружка с водой. Движение вызвало новую порцию тошноты, сердце трепыхалось подозрительно слабо, грозя вот-вот остановиться. Абстинентный синдром, упадок сил от пониженного давления. Пить надо бросать, вот что. С того момента, как я расстался с исмаилитскими реликвиями, пошли уже третьи сутки, и почти все это время я беспрерывно глушил алкоголь, ища забвения на дне рюмки, и определенного результата добился.
Часы показывали половину одиннадцатого. Я поднялся и побрел в туалет, преодолевая слабость и чувство исключительного отвращения ко всему окружающему. Когда я последний раз так бухал? Уже и не вспомнить. Алкогольные возлияния не моя стихия. Разве что на втором курсе был период, но эта эпоха глупого гусарства и игр в подпоручиков на военной кафедре давно прошла. Нет, чтобы так пить, тем более водку... Повода прежде не было. Я сидел, согнувшись, на унитазе и часто-часто хватал ртом воздух, пытаясь восстановить сердечный ритм, сбившийся после преодоления коридора. Мне было нелегко.
В дверь позвонили. Один длинный звонок. Кто бы это мог быть? Мама? Вряд ли, у нее есть ключи, да и наш семейный сигнал — четыре коротких. Ира? Исключено. Я так думаю. Больше мы не разговаривали, вернее, она со мной. Встретились вчера на улице, я попытался завлечь ее в сауну, но Ира поспешно ретировалась. Обиделась. Полагает, что я крепко ее подставил. Ах-ах!.. А я полагаю, что она — меня. Да еще ввела в убытки.
Однако кого это принесло? Не ментов ли? Когда я только начал накачиваться, по двору шастал ОМОН, а потом завалил какой-то опер, пытавшийся выяснить, не слыхал ли я стрельбы. Но я уже был в таком состоянии, что все вопросы у него отпали. Я выбрался из толчка, подтянул тренировочные штаны и поплелся в прихожую.
— Who is it?[8]— поинтересовался я, сожалея, что не удосужился вставить глазок.
— Чего? Сам ты ху... — английский по ту сторону двери не понимали. — Илья?
Ну вообще: «Здравствуй, жопа, Новый год!» Это-то еще кто? Судя по тону, он меня знает, следовательно, не мент. Кто-то из приятелей? Те придумали бы ответ покорректнее. Зоновские кенты? Но, кроме Петровича и Славы-«афганца», я никому свой адрес не оставлял. Славе я даже пару писем с новыми координатами черкнул, но ему еще сидеть... Может быть, он с кем-то информацией поделился? Допустим, приперло человека. И вот притопал ходок.
Какого черта ему от меня понадобилось? С бодуна я ничего предположить не мог и решил поскорее закончить неприятную процедуру сомнений. Я отщелкнул замок и распахнул дверь.
— Здорово!
Ой, мама родная! Не «здорОво», а здОрово. Почти с первого раза угадал, ну и интуиция у меня: на пороге во весь свой саженный рост, подпирая плечами косяк, стоял Слава-«афганец», оскалив щербатый рот в приветственной улыбке.
— Заходи, — выдавил я и, пошатываясь, уступил дорогу.
— Киряешь? — поинтересовался Слава, с жадностью втянув носом воздух, когда мы переместились на кухню.
В каждом движении корефана чувствовалась скрытая мощь, которую не сточила даже неволя. Лицо у Славы было крепкое, скуластое. Казалось, двинь кирпичом, не сморгнет. Сломанный в драке нос, серые, спокойные глаза. Этакий скифский богатырь — напоминание потомкам русичей об их дальних предках.
— Будешь? — неопределенно предложил я, сам не зная, что именно.
— Не откажусь.
Я потянул ручку холодильника, в котором обнаружились пластиковые контейнеры, одноразовые подносики в фольге, еще какие-то мешочки и обертки, занимающие все три полки. Ой, е!.. Неужели весь этот закусон я сам наковырял? Я долго и с недоумением взирал на бардак, пока наконец не увидел в самом низу две целые бутылки водки, за которыми и потянулся.
