Солнце заходит. Темень наступает. Ты же, как солнце, и в ночи сияешь, Ангелов сонмы в вышних согревая Заревом дивным.
Днем осквернили мы себя грехами. Ты же изгладь их, милосердный Боже; Сердце очисти — пусть оно искрится, Ночь озаряя[1].
Неужели ее брату, с его ангельским лицом, тоже знакомы боль и отчаяние, неужели он понимает те чувства, которые испытывает она? Неужели и в его жизни были грехи? Нет, невероятно. Корали не привыкла называть грехом то, что она делала. Разве она кого-то убила или украла что-нибудь? Или изменила? Она раньше не слышала, чтобы грехом называли обычные, повседневные вещи, которые большинство людей делают даже не задумываясь. Грех? Нет, она была уверена, что Дан никогда не грешил.
— Свет любви Его со мной... — пел он своим волшебным голосом, и все слушающие не сомневались, что Иисус действительно близок ему, как друг.
И сестра, слушая его, вдруг начала постепенно проникаться пониманием, что же брат пережил за эти годы, как одиноко ему было без матери, ей стало стыдно за ту роль, которую невольно она сыграла в этой трагедии. Господи, каким он был несчастным, одиноким ребенком! Правда, у него был замечательный отец. А вот у нее отца не было. Зато у нее была мать — если только Лиза заслуживает этого названия. Но Корали чувствовала себя такой же покинутой и одинокой.
Девушка глубоко задумалась. За эти два дня она передумала больше, чем за всю жизнь!
И снова зазвучали нежные звуки фортепиано, и слова песни будто вливались в каждую открытую, внимающую душу.
Когда последние аккорды замерли, зал молчал, и это для Корали тоже было ново и необычно.
Брюс, склонив голову, молча молился за сидящую рядом девушку, молился так, как раньше ни за кого не молился. Когда музыка стихла, он искоса осторожно взглянул на соседку — и у нее было такое выражение лица, что сердце его преисполнилось трепета и надежды.
Последовала короткая проповедь, простая и сильная, не похожая ни на что, слышанное Корали, тем более от молодого человека. Она слушала с напряженным вниманием и временами вопросительно поглядывала широко раскрытыми глазами на Брюса, словно проверяла, что он тоже верит в те поразительные вещи, о которых говорил проповедник. Корали никогда не слушала рассуждений о смерти, аде, Небесах и Вечной жизни. Все это пугало, не давая покоя — она предпочитала не думать вообще о таких серьезных вопросах.
Теперь уже Брюс открыто наблюдал за ней, благодаря Бога за то, как просто и убедительно говорил Кирк о деле спасения. Может быть, у этой девушки из светского общества больше не будет возможности услышать подобные слова, но сейчас она внимала им с усердием и принимала к сердцу. Конечно, это еще не значит, что она обратится к Богу. Однако такие случаи бывали.
— А сейчас, — продолжал Кирк, — я вижу в зале еще одного моего старого друга, Брюса Карбери. Брюс, поднимайся на сцену, и давайте втроем споем что-нибудь.
Брюс удивленно посмотрел на Кирка, потом, хмурясь, покосился на сидевшую рядом девушку. Не может же он уйти и бросить ее в незнакомом окружении?
Но лицо ее горело живейшим интересом.
— Иди, иди, — сказала она, — я хочу послушать, как ты поешь!
— Хорошо, — улыбнулся он. — Прости, что приходится тебя бросать.
Брюс пробрался мимо нее и пошел к сцене.
Как эти три голоса сливались, как они звучали! Это было прекрасно, они пели о Боге так, словно разговаривали с другом.
Все это было для Корали откровением. Она что-то слышала об евангельской истории, но ее душу это никогда не трогало. С тем же напряженным вниманием и изумлением, с каким она наблюдала все происходившее здесь, она слушала, как три красивых голоса разворачивали перед ней евангельский сюжет до самого последнего стиха:
Предашь ли ты себя в руки Спасителя?
Значит, и для нее это тоже возможно. Во время песни ей показалось, что взгляд Брюса устремлен прямо на нее, его глубокий бас красиво сливался с остальными голосами, он пел: «Тебе хвала, Отец наш Бог! Тебе, Единородный Сын!» — и Корали казалось, что он говорит о реальном, ощутимом, доступном и ей. Она замерла, затаив дыхание, ее мучили зависть и обида. Она до конца не осознавала смысл того, о чем говорилось в песне, — до этого ей было еще далеко. Но Корали была глубоко тронута и смутно затосковала о чем-то, чего не знала, но о чем явно знал ее брат.
