Здоров Богу хозяину-у-у-у! Твоя жена по воду пошла, Коромысел маленький, А ведерочки дощатыя-а-а!
Павел спешился, бросил поводья коня подбежавшему закупу Федоту, хлебнул из тут же поданной фляжки, похвалил:
– Хорош медок, забористый!
– Так самолично боярышня твоя делала.
– Ладно, – Ремезов улыбнулся, почувствовав вдруг неодолимое стремление улечься, отдохнуть, вытянуть ноги…
Почему б и нет? Так, чуть-чуть… недолго.
– Пойду, полежу в заимке… Вы пойте. Как мясо сготовят – будите. Впрочем, нет – когда Провор с докладом явится.
Подстелив плащ, Павел улегся на узкую лавку, оставив дверь приоткрытой, так, чтоб теплые солнечные лучи согревали ноги. Вытянулся, улыбнулся – хорошо! Видно, как бегают, суетятся у костра мужики, слышна песня… за костром, за сугробом – зеленые кусты можжевельника, забавно этак растут – бугром. Что же этот бугор напоминает? Ремезов прищурился, закусил губу, чтоб не рассмеяться: ну, конечно же…
…автомобиль «Фольксваген-Жук»! Склонившиеся до самой земли ветки – капот, старый сук – бампер, а подтаявшие сугробы – колеса.
«Фольксваген-Жук», да… такой был у Полетт там, в начале семидесятых…
Молодой человек смежил глаза, проваливаясь в полусон-полудрему, да так натурально провалился, что все вокруг – и дружинники, и костер, и песня, исчезли, словно растаяли… Впрочем, нет – песня осталась: на маленькой эстраде в дальнем углу уютного бара черноглазый шансонье пел Брассанса.
– Эй, эй, Марсель! Ты слушаешь меня или нет?
Темноволосая девушка в модной джинсовой куртке а ля Джонни Холидей сверкнула жемчужно-серыми глазами… Красавица Полетт… Полина? Нет, все-таки – Полетт.
– А? Да-да-да, – Марсель тряхнул головой и натянуто улыбнулся. – Понимаешь, привиделось что-то. Будто бы кругом снег, костер, какие-то клошары горланят песни.
– Какие еще клошары?
– Ну, как под мостом Альма.
– Тьфу ты, – девушка допила остававшееся в бокале вино, красное сухое бордо шестьдесят седьмого года. Она любила такое.
– Между прочим, я тебе только что рассказывала о своих новых друзьях-волонтерах!
– Новые «левые»? – Марсель рассеянно хихикнул. – Мало вам шестьдесят восьмого? Старого генерала в отставку слили, теперь кто на очереди? Помпиду?
– Да ну тебя!
Девушка, похоже, обиделась, полезла в сумочку за кошельком, и достала бы, да Марсель перехватил руку:
– Я заплачу, да.
– Вот только не надо делать мне одолжение!
– Ну, милая, не сердись, ладно? – молодой человек ласково провел Полетт по щеке. – А одного из твоих новых дружков я недавно видел. Прыщавый такой юнец, волосы длинные сальные. Хоть помыл бы. И кепка такая дурацкая – как блин… Тоже еще – пижон. На красном мопеде ездит.
– На красном мопеде? – ничуть не смутилась девушка. – Это Рене, старший нашей пятерки.
– Ишь ты, «пятерки» у них… революционеры, блин.
Возмущенно сверкнув глазами, Полетт откинулась на спинку стула:
– Не революционеры, а социалисты! Понимать надо. Между прочим, если хочешь знать, буржуазия – самый отвратительный, абсолютно безнравственный и вредный для общества класс, озабоченный лишь своей прибылью.
– Вредный, говоришь? – Марсель не сдержал усмешки. – А я вреднее знаю. Землевладельцы-помещики… Почитай Мориака!
– Прочту! Вот будет время, и прочту, а пока не заедайся, ага! Кстати, насчет землевладельцев я с тобой согласна – те еще снобы. Ну, все, мне пора – надо газеты распространять. В Сорбонне уже успела, теперь Монмартр остался.
– Газеты? – молодой человек подозвал официанта. – Хорошо, не листовки. И кого вы там печатаете? Маркса, Троцкого, Мао?
– Да ну тебя. А Рене, чтоб ты знал – очень хороший парень из какого-то рабочего предместья.
