Чем, скажи, ты отлична средь пышных цветов,Хладный камень и дерн пробив?Я признать твои чары всем сердцем готов,Всем сердцем тебя полюбив.Стихотворение выписано из книги, которая хранится в стеклянном шкафчике в гостиной у Нелли. Когда взрослых нет дома, Нелли иногда прокрадывается туда, чтобы его перечитать, и, хотя понимает не все слова, выучила его наизусть.
Анни Мокхук, самая близкая подружка Лин, тоже восхищается этим стихотворением и жалеет, что то, которое вписала она – самой первой в Дордрехте, еще 1 сентября, – не такое романтичное. Теперь, зимой, Анни Мокхук частенько бывает в кухне на Билдердейкстрат и тоже пьет теплое молоко и ест хлеб с яблочным повидлом. Эта девочка с восторженными глазами и мягкими волосами больше всего на свете обожает принцесс и истории о рыцарях, замках и стародавних временах. Сидя в детской, примыкающей к кухне, они с Лин болтают о романтических приключениях, о разбойниках, вынужденных вести тайную жизнь и скрываться от злого короля, – и их детские лица пылают от волнения. А потом Лин, поддавшись минутному порыву, шепчет Анни на ухо: у нее есть настоящий секрет, который никто-никто не должен знать. Анни подставляет ухо, и Лин шепчет ей: «На самом деле и я в бегах, я еврейка». «Еврейка» – слово прямо-таки кружит голову.
Анни поворачивается к ней, изумленно вытаращив глаза, и смотрит на подружку по-новому. «Это что, правда?» – спрашивает она.
Через несколько дней, когда Лин возвращается из школы, тетушка, почему-то вся дрожа, уже поджидает ее в кухне – без теплого молока и хлеба с повидлом. Она до боли стискивает руку Лин и тащит девочку в холодную парадную гостиную. Плотно закрывает дверь, кладет руки Лин на плечи – и снова сжимает сильно-сильно. А потом склоняется к ее лицу так близко, что девочка видит паутинку красных ниточек у нее на щеках. Анни проболталась своей матери, а та разнесла секрет дальше.
– Запомни: никому никогда нельзя об этом рассказывать! – Тетушка медленно отчеканивает каждое слово.
Лин отправляют спать без ужина – такого раньше никогда не случалось. Она лежит и смотрит в потолок сухими глазами, слушает сквозь тонкую дверь, как в кухне двигают стульями, как стучат приборы по тарелкам, как гудят голоса. Кроме этих звуков, в голове у нее ничего нет – ни страха, ни сожаления, ни единого воспоминания о доме. Над ней угрожающе нависает какое-то темное существо – необъятное и к тому же невидимое, – Лин только чувствует его устрашающее присутствие и как бьются его огромные крылья.
Лин доверила свой секрет еще одному человеку, но Хансье – печальный мальчик из альбома – никому не проболтался. Теперь они все чаще проводят время вместе на улице, даже в январскую стужу. На пустыре у недостроенной стены они играют в «кладбище животных»: найдут дохлую мышь, или замерзшую птичку, или бабочку с нежным радужным отливом на крылышках, такую хрупкую, потом сломанной черепицей роют в твердой мерзлой земле могилу и делают склепы и надгробия, а даты похорон выцарапывают гвоздем на куске кирпича. Если трупики не попадаются, они ловят какую-нибудь живность и отправляют на тот свет: расплющивают жука или находят под камнем дождевого червя, рубчатую розовую веревочку, – и давят и его. Погребальные церемонии одинаковы для всех – и для тех, кто умер своей смертью, и для тех, кому помогли: тихое бормотание, пока тельце опускают в могилу. У Лин и Хансье, который тоже «больше не еврей», есть нечто общее, хотя они никогда не говорят об этом даже шепотом.