Брэнгельских рощ Прохладна тень, Незыблем сон лесной, Здесь тьма и лень, Здесь полон день Весной и тишиной…
Так я дошел до оврага и по доносившемуся запаху понял: там стоит кухня. Почувствовал, что зверски, безудержно хочу есть. Во рту ничего не было с самого утра.
Около кухни на брезенте сидело человек пять. Голос рассказчика и рассказ его мне показались знакомыми; Но фамилию я не мог припомнить.
Меня заметили. Говоривший громко крикнул:
— Кто идет?
Я назвался.
— Здравствуйте, товарищ бригадный комиссар. Пока суть да дело, с кухонным нарядом лясы точу.
Теперь я узнал сержанта Степана Бородулина. В Финляндии он сумел то, что никому почти не удавалось, — захватил в плен офицера. Повара наградили орденом, назначили командиром орудия, сделали участником всех слетов и совещаний. Бородулин оказался неплохим оратором. Его посылали выступать в батальонах, полках. Однако ему вскоре надоело «сладкое бремя славы». Он явился к Вилкову и попросил опять назначить на кухню: «Это — мое дело, а командир орудия из меня, как простите, из пальца — панорама. Опытом делиться больше не желаю. Я не граммофонная пластинка. Поймал одного финна, а рассказываю сто раз».
Так орденоносец Бородулин вернулся в свое первоначальное состояние — снова стал кашеваром. Но сейчас, накануне боя, в нем проснулся разведчик.
— Может, задание есть, товарищ комиссар?
— Задания нет. Одна просьба, и та личная. Дайте чего-нибудь поесть.
Бородулин вручил мне дымящийся котелок с торчащей ложкой и кусок черного хлеба, покрытого ломтем сала.
— Приказания какие будут? А то я тут молодежи случай один поучительный привожу.
— Ну и приводите.
Я присел с краю на брезент и занялся кашей. Случай был все тот же. Я ловил знакомые фразы.
— Лида, провожая, говорит: не можешь быть, как Чапаев, будь, как Петька… Я обед командирам ношу и что ни день, одно слышу — «языка», «языка» надо… Прошусь в разведку раз, прошусь другой — не слушают. Личную жизнь, говорю, погубите. Лида меня без ордена до себя не допустит. Наконец, разрешили. План у меня верный был. Должен же кто-нибудь из дота ночью выйти, давление сбросить…
Мне не раз приходилось слышать и про тщеславную Лиду, которая согласна была жить только с орденоносцем, и про «давление», и про то, что в доте — о чем не подозревал красноармеец — «теплый сортир имелся», из-за чего Бородулин двое суток в снегу «ждал мгновения». Но я слушал внимательно, слушал и думал: сегодня Бородулин не считал свою повесть «граммофонной записью». А ведь вряд ли кто-нибудь инструктировал его.
Пока я расправлялся с кашей, а потом сам беседовал с красноармейцами, почти рассвело. В сплошной стене леса проступили деревья. С минуты на минуту яснее, четче. В овраге потянуло свежестью.
Я простился с Бородулиным, с нарядом по кухне и пошел к штабу полка.
У танков и автомашин сновали бойцы. Один батальон выдвигался из чащи на дорогу. С башен падали служившие маскировкой ветки. Обычная картина: дирижируя руками, спиной вперед идет командир, за ним осторожно движется танк. Голоса старшин перекрывают рев моторов, старшины зовут на завтрак. Лес живет шумной боевой жизнью, прогнавшей ночной покой.
Захожу в палатку Крупникова. Никого нет. Надо хотя бы час поспать и мне. С этой мыслью ложусь на пустующую походную раскладушку.
А через полтора часа я опять на дивизионном командном пункте. Узнаю ночные новости. Мишанин силами мотострелкового полка опрокинул прикрытие противника на южном берегу Слоновки и захватил небольшой плацдарм на северном. В плен попался один бестолковый солдат из 16-й механизированной дивизии. Сведения дал крайне скудные. Убежден, что с Красной Армией почти покончено, но, слышал, солдаты говорят между собой о каких-то остатках русских танковых частей, которые скрываются в лесах и могут причинить неприятности…
