“Ожог” при некоторых его витиеватостях в основной своей части абсолютно трагедиен, и он много значит для всех нас и для всех наших современников, которые умеют читать, умеют страдать. Там все есть – и страдания его прекрасной матери Евгении Семеновны. Эта вещь дорого далась Аксенову. Он вложил в нее много мучительной совести, а она много принесла ему известности, но и укоризны и неприятностей: она послужила причиной разрыва судьбы – семилетнего разрыва с отечеством.
Апофеоза эта травля достигла во время поездки Аксенова с матерью в Европу. В один из дней их пребывания в Берлине Аксенов получил строгое предписание со стороны органов: ни в коем случае не ехать в Париж на встречу с матерью. Вася хотел порадовать любимую, измученную жизнью маму и выполнил ее желание. Он рассказывал мне, что, когда покупал Евгении Семеновне шубу, продавец вдруг сказал: “Вот какие русские заботливые. Тут и Нуриев для матери шубу покупал”.
В это время между нами были яркие дружеские отношения. И когда Василий пришел в мою мастерскую с идеей создания и издания в России неподцензурного альманаха, мы с Беллой с восторгом поддержали его. Замысел Василия я невольно сравнил с историей о Колумбовом яйце, когда в полемике с испанскими грандами Колумб предложил тем, кто оспаривал его приоритет в открытии Америки, поставить яйцо вертикально на стол. И, когда никто не смог этого сделать, великий мореплаватель сам поставил яйцо, слегка разбив с одного конца.
Альманах “Метрополь” стал поворотным пунктом биографии Аксенова. За ним последовало глупейшее обвинение в связях с ЦРУ, вынужденный отъезд из страны, когда его выпустили читать лекции, а потом лишили гражданства. Но об истории “Метрополя” я рассказал ранее.
Отъезду Васи и Майи предшествовала череда встреч с многочисленными друзьями, приезжавшими на дачу Аксенова в Переделкине. Тогда все прощались всерьез, не надеясь на новые встречи.
Переписка с Василием Аксеновым
Так совпали жизненные обстоятельства, что за два дня до отъезда Василия у Беллы умер отец. Он прошел всю войну, демобилизовался в чине подполковника артиллерии, а потом стал работать на таможне, где занимал довольно крупные должности.
На похороны пришли Вася и Майя и наши грузинские друзья Юра Чачхиани и Резо Амашукели, а также руководители таможенной службы в очень высоких чинах и несколько молодых парней – таможенников, только начинающих службу. Один из них, симпатичный молодой человек, очень сблизился с нами и Васей Аксеновым.
Каково же было наше изумление, когда через два дня мы обнаружили его в числе тех, кто шмонал Аксенова в аэропорту Шереметьево! Я внимательно следил за выражением его лица и видел, что он безумно нервничает. Это было пыткой: он видел, что и Белла, и я внимательно следим за его действиями. Когда, наконец, самолет Васи и Майи взмыл в воздух, мы даже почувствовали какое-то облегчение.
Буквально через несколько дней Василий позвонил нам из Парижа – хотел нас приветствовать звонком из свободного мира. Но когда Белла взяла трубку, я увидел в проеме окна идущего по крыше Митю Бисти. Он встал прямо перед окном и сказал:
– Умер Володя Высоцкий.
Митя жил в одном подъезде с Володей в доме на Малой Грузинской. Белла, ни секунды не раздумывая, повторила эту фразу Васе, пребывавшему в прекрасном настроении – в Париже, радующемуся первому дню свободы. В ответ из трубки раздался чудовищный стон Аксенова.
Василий и Майя покинули нашу страну 20 июля, Володя Высоцкий умер 25-го, а первое письмо Василия датировано 24 сентября 1980 года. Эта переписка длилась шесть лет – с 1980-го по 1986 год – до нашего с Беллой приезда в Штаты, она велась через наших американских друзей, которые благородно старались нам помогать. Письма часто писались урывками, иногда в присутствии знакомцев-“почтальонов”, готовых сразу забрать драгоценные листки с собой.
Я хотел полностью воспроизвести текст нашей переписки на этих страницах, увы, недостаток места не дает мне такой возможности[19]. Но даже по этим трогательным фрагментам, пренебрегая последовательностью ответов, читатель может ощутить душевное дружественное соприкосновение корреспондентов.
24 сентября 1980 г.
Дорогие Белка и Борька!
Все-таки отрыв получается очень скорый и прочный. До нас сейчас (и давно уже) не доходит никаких новостей из Москвы. Последнее, что слышали в Вашингтоне, что наша подружка Шелапутова опять сделала какое-то “плохо сбалансированное” заявление. Правда ли?
Думаю, что вы не получили ни одной нашей открытки из Европы, тем более что в помощь “товарищам” я и адрес слегка перевирал. О нас, кажется, американский голосишко что-то передает (прорвалось ли сквозь глушилку?), о вас же московский голосишко вряд ли что-нибудь передаст, потому его и не слушаем. В Милане очень часто вас вспоминали, шляясь в компании Люли-Милы-Музы и их заграничных мужчин. Между прочим, очень было мило и гостеприимно, а Люли себя показала как настоящий друг. Мы полугалопом по полуевропам шлялись почитай что два месяца, три раза меняли автомобили, перетаскивая из Парижа в Рим бобовое семейство молодежи, потом самих себя в Альпы, потом самих себя в Милан, и потом уже решили посмотреть кино над океаном. Фильм, правда, оказался самый что ни на есть предурацкий.
