Согласно Нольте, фактически после 1938 г. евреи и немцы как сообщества были в состоянии войны – ведь председатель Еврейского агентства Хаим Вейцман после погрома в 1938 г. («хрустальной ночи») призывал к бойкоту немецких товаров, то есть, по Нольте, фактически от имени евреев немцам была объявлена война. Дискуссии среди историков закончились осуждением позиции Нольте, который, в конечном итоге, заново выдвинул подобные концепции после краха СССР.
Стоит подчеркнуть, что проблема заключается не только в Холокосте. С особенной, неслыханной жестокостью нацизм относился к большинству своих соседей. Холокост евреев и истребление цыган в 1943 г. занимают чрезвычайное место, потому что шла речь о массовом убийстве всех, от немощных стариков до маленьких детей, «виновных» лишь в одном, – в принадлежности к определенной нации. Но преступность нацистского режима не исчерпывается этими самыми страшными его действиями. Достаточно вспомнить, что в Германии работало 2,7 млн рабов, набранных из населения прежнего СССР, в частности из украинцев. К ним следовало относиться, как к рабочему скоту. Так же, как к скотине, относились к славянам на оккупированных территориях; в рейхскомиссариате «Украина» не разрешено было никакого образования для местного населения, расстреливали польских детей в генерал-губернаторстве, если разоблачали занятия в подпольных школах. В целом нацизм в Германии был такой пропастью в ее цивилизационном развитии, что его следует считать социально-психологической аномалией типа массовой паранойи. Это не только не снимает ответственности тех, кто эту паранойю поддерживал, но и повышает ее, потому что массовые психозы творятся здоровыми и умными людьми.
Можно ли в свете каких бы ни было ужасающих фактов возобновлять коллективную ответственность, в частности, целых наций? Констатируем разницу в этом вопросе: с либеральной точки зрения, с точки зрения европейских правовых принципов, отвечать может только личность, которая совершила преступление или к нему причастная. С консервативной точки зрения, можно говорить о целостности нации-Gemeinschaft как субъекта исторического действия, а следовательно, и об исторической ответственности народа, но последняя так же неопределенна, как и то деяние, которое приписывается нации как целому.
Наказаны участники полицейских акций или нет, были ли они энтузиастами истязаний и убийств, просто ли боялись репрессий за непослушание, они – каждый лично – являются военными преступниками, и какие-то взаимные прощения или понимание их с бывшими жертвами были бы проявлениями болезненной фантазии.
Иначе обстоит дело с моральной ответственностью человека, принадлежавшего к определенному сообществу и принимавшего ее историю, в которой есть кровавые пятна. Здесь остается преемственность – в первую очередь политическая, поскольку гражданин данной «нации-государства» сегодня свободно и ответственно выбирает свои политические ориентации.
Когда речь идет о таких больших вещах, как историческая судьба нации, в расчет принимаются так называемые культурные архетипы. А в их выборе, возможно, человек не свободен: архетип как раз и является тем бытием, тем культурным а priori, которое не осмысливается – или осмысливается лишь задним числом.
Существуют немало культурных фактов, которые могут быть истолкованы как свидетельства особенного повиновения немцев приказам и предписаниям.[523] Так, Анна Вежбицкая исследовала немецкие надписи-запрещения и показала их командный, императивный характер в сравнении не только с английскими, но и с австрийскими аналогами. В культурологических исследованиях Дарендорфа, Нусса, Везерфорда, Вежбицкой порядок, die Ordnung рассматривается как ключевое понятие немецкой национальной культуры. Однако это не то же, что стандарт авторитарной личности. Уже Фромм рассматривал склонность к Ordnung’у как следствие «страха перед свободой». Вежбицкая подводит к более широкому взгляду: к концепции неосознанного страха (Angst) как источника стремления к порядку.
Насколько убедительна такая онтология зла?
Жертвы концлагеря
Прежде всего, можно указать на более прозаичные мотивы немецкого стремления к порядку, чем мистические страхи. Аккуратность и порядок в германской культуре появляются раньше, чем протестантская этика; можно сослаться уже на материалы германской археологии. Возможно, протестантская этика потому и легла так удобно на немецкий быт, что уже имела исторические предпосылки. Преодоление хаоса немецкая культурная традиция начинала с ячейки порядка – с собственного дома, Heim, понятия которое расширялось до Heimat – родины. Родина, или «родная сторона», рассматривалась как место, где человек вырос и где он мог чувствовать себя в безопасности.[524] «Хуже всего, что может произойти с немцем, – это потеря родины».[525] Родина мыслится здесь как привычный порядок вещей, в котором каждый человек легко находит свое место.
В конечном итоге, у всех народов деление мира на «свой» и «чужой» базируется на представлении о собственном доме как максимально «своем» мире. В немецком варианте, возможно, повторяется варварская военно-демократическая давность, времена, когда немцы колонизовали пространства Центральной Европы и жили как полувоенное общество, способное по любому сигналу привести себя в готовность к действию в общей военной организации. Каждый знает свое место и находит его сам – это и есть модель немецкого Ordnung’а, которая происходит из боевых порядков. И здесь не такое уж большое расстояние до англосаксонского индивидуализма: ведь индивидуальное решение и индивидуальная ответственность лежали в основе также и английского порядка и общественного быта, который всегда был бытом колонизаторов чужих, кельтских островов. Четкость, с которой этот давний морской народ реагирует на катастрофу, проявляя глубоко укоренившуюся способность спокойно спасать сначала более слабых, потом более сильных, менее всего шансов оставляя капитану и руководителям, является проявлением не просто альтруистичной преданности, а прекрасно организованного и упорядоченного индивидуализма. Индивидуализм эсквайров спускается в городскую английскую культуру, но сначала индивидуализм утверждается в быту феодалов – организаторов внутренней колонизации Британских островов, которые добились равновесия с королем и создали парламент на базе давних институтов. Ordnung по-немецки тоже значит не только послушание, но и распределение обязанностей и ответственности; характерно, что немецкое общество грубовато-эгалитарно в сравнении, скажем, с более аристократическим австро-немецьким. Завоевание новых земель было превращением их в Heimat и насаждением Ordnung’а. Напомним, что в немецком феодализме всегда были четко распределены права и взаимные обязанности феодала, его суверена и его подчиненных.
