А где же мои туфельки?Новые, красивые, серенькие туфельки?Ведь я оставила их здесь,Но, кажется… Ах, черт возьми…Переодевшись, она вышла на лестницу; зазвонил звонок внизу.
– Не обращайте внимания! – крикнула она горничной. – Я сама открою!
Она открыла, и перед ней оказались мистер и миссис Уоррен Диллон. Это были старые друзья семьи, но на этих рождественских каникулах они так и не виделись.
– Жозефина! Мы пришли повидаться с Констанцией, но надеялись увидеть хоть ненадолго и тебя; тебя ведь никогда не бывает дома…
Ошеломленная, она провела их в библиотеку.
– Во сколько должна прийти сестра? – спросила она, как только к ней вернулся дар речи.
– Примерно через полчаса, если не опоздает.
Она постаралась быть особенно любезной, чтобы заранее загладить неучтивость, которую придется проявить позднее. Через пять минут вновь раздался звонок; на крыльце стояла романтическая фигура, четко и ясно вырисовывавшаяся на фоне холодного неба; за ней по ступенькам поднимались Трэвис Де-Коппет и Эд Бемент.
– Подожди! – быстро прошептала она. – Все эти люди сейчас уйдут.
– У меня только два часа, – сказал он. – Конечно же я подожду, если ты так хочешь.
Ей захотелось тут же его обнять, но она сдержалась, и даже руки ее послушались. Она представила всех друг другу, она попросила принести чаю. Мужчины стали расспрашивать Эдварда Дайсера о войне, и он отвечал им вежливо, но несколько нервно.
Через полчаса он спросил Жозефину:
– Сколько сейчас времени? Мне нужно успеть на поезд.
Они могли бы заметить, что на руке у него были часы, и понять намек, но он вызывал у всех такое восхищение, словно им удалось поймать какую-то редкую птицу и никто не успокоится, пока ее не изучат вдоль и поперек. Даже если бы они догадались, что сейчас творится в душе Жозефины, они сочли бы ее эгоисткой, не желавшей поделиться со всеми предметом всеобщего интереса.
Прибытие Констанции, замужней сестры Жозефины, делу не помогло; Дайсер вновь стал жертвой феномена людского любопытства.
Когда часы в холле пробили шесть, он бросил на Жозефину отчаянный взгляд. С запоздалым пониманием ситуации гости стали расходиться. Констанция увела Диллонов наверх, в другую гостиную, а юноши отправились по домам.
Тишина; слышны лишь удаляющиеся с лестницы наверх голоса, да удаляющийся скрип автомобильных шин по снегу на улице… Прежде чем было сказано первое слово, Жозефина вызвала горничную и приказала ей говорить, что ее нет дома, а затем закрыла дверь в холл. Подошла к дивану и села рядом с ним, стиснув пальцы и ожидая.
– Слава богу, – произнес он. – Я уж думал, что если они еще хоть на минуту задержатся…
– Ужасно, да?
– Я пришел лишь из-за тебя. В тот вечер, когда ты уехала из Нью-Йорка, я на десять минут опоздал к поезду, потому что меня задержали во французском «Бюро пропаганды». Письма я писать не мастер. И с тех пор я думал лишь о том, как бы приехать сюда и увидеть тебя снова!
– Мне было очень грустно.
Но не сейчас; сейчас она думала лишь о том, что через мгновение окажется у него в объятиях, почувствует, как пуговицы его мундира больно вдавятся в ее тело, почувствует, как его портупея словно сожмет их обоих, сделав ее частью его самого. Не было никаких сомнений, никаких оговорок – он олицетворял собой все то, что она желала.
