«А ну-ка шашки подвысь, Мы все в боях родились!»
Мах вправо-вниз, влево-вниз, вправо, влево, вкладывая в удар и вес тела, потом переброс шашки в левую руку и оставшаяся лоза была дорублена. Я остановил коня и повернул его назад. Перекинув шашку в правую руку и вложив её в ножны, я с гордостью посмотрел на дорожку. Вся лоза была срублена идеально. Большинство срубленных прутьев лозы, воткнулись в землю рядом с основанием. Такого результата у меня ещё не было ни разу. Но теперь для меня самое трудное — джигитовка! Как сын XXI века за эти полтора месяца, что уже садился после ранений на коня, никак не мог привыкнуть к тому, что на коне можно вытворять акробатические номера. Хорошо хоть мой Чалый Тимохой был выезжен отлично и при джигитовке шёл спокойным и ровным галопом.
Эх, была, не была! Вперёд! Я с места послал Чалого в галоп и, дождавшись, когда он пойдет ровно, держась обеими руками за переднюю луку седла, соскользнул с седла с левой стороны, повиснув с боку Чалого опираясь правым предплечьем на подушку седла. Поймав мах коня, когда его передние ноги коснулись земли, сам также оттолкнулся ногами от земли и мгновенно вспрыгнул в седло. Дальше с правой стороны, свесившись вниз к земле, достал срубленный и воткнувшийся стебель лозы. Потом махом развернулся в седле спиной по ходу движения коня и вернулся в исходное положение. В заключение джигитовки повёл коня к барьеру и рву, перепрыгнув через них. После этого вернулся к Селевёрстовым и, остановившись перед ними, спрыгнул, как положено с левой стороны Чалого и, взяв его под уздцы, доложил: «Господин атаман, рубку лозы и джигитовку закончил!»
— Кхм… Закончил! А почему только с одной стороны соскок и поднимание с земли сделал? — Селевёрстов с улыбкой в глазах грозно нахмурил брови.
— Дядько Петро, бицепс правой руки после ранения ещё в норму не пришёл. Не смог бы я правой рукой подтянуться.
— Тьфу, дурак старый, после твоей схватки с Никифором совсем забыл, что у тебя рука то прострелена. А ты и не напомнил! А что ещё за бицепс?
Блин, опять косяк. Надо следить за своим языком. Тем не мене бодро доложил:
— Фельдшер Сычёв мне объяснил, что в предплечье у человека две основные мышцы: сгибательная, которая по латыни называется бицепс, и разгибательная — трицепс.
— Вот, учитесь! — атаман повернулся к сыновьям. — Тимоха у нас по латыни понимает.
— Нет, дядя Петро, не понимаю. Просто запомнил, что Сычёв говорил.
— Ну, фельдшер у нас известный говорун, особенно если ханшина выпьет. Ты стрелять то с больной рукой сможешь?
— Конечно, смогу, дядя Петро. Она у меня уже не болит, только сила в ней ещё не вернулась до конца.
— Тогда давай-ка верхами на место для стрельбы и три выстрела по мишени. Конь то выстрелов не боится? Патроны есть?
— Не, Чалый выстрелов не боится, приучен, и патроны есть — пять штук. А куда стрелять то?
— Ты чего забыл, Тимоха? Вон видишь, мишень стоит, — атаман указал на щит, сколоченный из жердей, размером где-то два на три метра. — Это как бы конная фигура, а попасть надо в белую полосу, желательно посередине. Это как бы грудь врага.
Я пригляделся и увидел на щите слабо видимую белую полоску сантиметров в сорок, которая шла посередине щита сверху, заканчиваясь, не доходя метра до земли.
— Какое до мишени расстояние от нас? — вмешался в разговор Никифор.
Я чуть было не ляпнул, что метров двести будет, но потом, вспомнив, что метрическая система в России ещё не принята, ответил: «Шагов триста, триста двадцать».
— Попадешь отсюда? — Никифор ехидно улыбнулся.
Я про себя улыбнулся: «С трехсот метров в стену сарая, пусть и стоящей ко мне под сорок пять градусов. Да без проблем!»
Достав, из притороченного к седлу Чалого, чехла карабин и, быстро зарядив его, я выстрелил почти навскидку.
