Мы с вами встретимся, я знаю это, снова.Быть может, снова я сумею вам помочь.Простым и ласковым пожатием рукиПечаль и грусть по-прежнему развею…
Вот еще один пример.
Стоило Науму Лабковскому написать в шуточной «О любви не говори»: «Без стихов любовь сильней!», как певица отказалась от строфы, ибо такая формула, произнесенная даже в шутку, шла вразрез с тем, что она знала и чувствовала.
Когда подводились итоги Первого всесоюзного конкурса артистов эстрады, председатель его жюри с сожалением заметил, что «конкурс не родил ни Утесова, ни Смирнова-Сокольского, ни Яхонтова, ни Игоря Ильинского». С этим утверждением можно согласиться. Однако конкурс родил плеяду лауреатов, хотя не похожих на признанных мастеров, но, безусловно, талантливых и – главное – самобытных. Среди них, несомненно, Шульженко. Не стремясь подражать известным образцам, она шла своим путем.
Своеобразие ее искусства отметили современники. Музыковед Л. Полюта писал в журнале «Искусство и жизнь» вскоре после окончания конкурса: «Среди исполнителей «песенок настроения» лучшая, бесспорно, Клавдия Шульженко, которая благодаря своей особой полуразговорно-полувокальной манере исполнения… а также наличию художественного вкуса и такта – производит чрезвычайно благоприятное впечатление».
Но дело не в одной только собственной исполнительской манере. Своеобразие Шульженко в том, что она принесла на эстраду определенный характер. Слушатель осознал его как характер человека духовно богатого, умеющего жить и чувствовать полнокровно. Жизнелюбие Шульженко сочеталось с целомудрием, бережным отношением к тонким движениям души, каждое проявление которых, утверждала певица, достойно удивления и восхищения.
Известная оперная певица Мария Петровна Максакова, говоря о галерее портретов, созданных Шульженко в песнях, справедливо заметила, что «при всем многообразии есть у них общие душевные свойства, по которым мгновенно угадывается авторский почерк певицы. Не представляю себе, чтобы героиня Шульженко стала прибедняться, жаловаться, чтобы, попав в трудный житейский переплет, сдалась на милость обстоятельств, не представляю, чтобы она поступилась своим самолюбием, или сфальшивила, или принялась лицемерить. Женщины, с которыми знакомит нас Шульженко, умеют сильно, глубоко чувствовать, но они горды, и поэтому даже о самом больном и горьком у них хватает силы говорить с мужественной сдержанностью. Я не случайно назвала это авторским почерком Шульженко: она не пишет стихов, музыки, но человеческий образ, вырастающий из песни, – подлинное ее создание».
Опустилась ночь над Ленинградом
Война застала Шульженко на гастролях в Ереване. Двадцать второго июня в двенадцать часов дня весь город слушал заявление правительства о вероломном нападении гитлеровской Германии.
Вечером состоялся последний концерт. Уже было принято решение о прекращении гастролей и возвращении в родной город. В Ленинград ушла телеграмма, в которой сообщалось, что «коллектив джаз-ансамбля передает себя в полное распоряжение Ленинградского военного округа». К началу прощального концерта администратор раздал артистам билеты на ночной поезд.
Концерт шел трудно. Несмотря на то что все билеты проданы, зал не был полон. Публика слушала программу, занятая своим. Шутки конферансье, еще вчера вызывавшие взрывы смеха, не воспринимались.
Стоя за кулисами, Шульженко думала о Ленинграде, о том, что ее ждет впереди. Песни в этот вечер потеряли ощущение реальности. Смысл знакомых слов делался неуловимым. Она почувствовала, что все, что поет, вдруг стало вчерашним днем, и сегодня в затемненном городе и ее, и зрителей волнует совсем другое. Все опрокинулось. Одно было ясно – немедленно домой.
