Взрастил я дерево – привой любви,Его корни в сердце моем.На ветках почки печали,Горше полыни плод в крови.
Хватит бесполезной игры словами. Вийон давно умер. Возможно, это предостережение свыше. Но он же знает, что делает. Смерть. Ну и что? Он просто хочет ускользнуть от своей судьбы. И ему это желание вовсе не кажется неразумным. Только Бог способен его понять.
Но как обосновать в письме? «Очень устал». Нет-нет. Ведь он может солгать. Какая разница, солжет он или нет? «Я не так здоров, как кажется. Уже давно знаю…» Он может намекнуть, что его рассудок не в порядке. Да-да, Розмари поймет. Хотя он сам не в состоянии уяснить, зачем совершает этот поступок. Не дано – рок. Мотив скрыт в подводной части айсберга его подсознания.
Гибсона окутала ледяная пелена – он ничего не различал за окнами, а также в салоне автобуса, который ехал по улицам города и вез обреченных пассажиров. Если бы Кеннет мог что-нибудь сделать для Розмари или другой живой души, он бы остался. Но все предопределено, и помощь, и даже любовь – всего лишь иллюзия.
Он поднялся с такой невыносимой болью в душе, что почти ослеп, и направился к двери. А когда выходил из автобуса, ему снова показалось, что его окликнули.
Ангелы? Даже если ему предстоит обречь себя на вечное проклятие, он это сделает. Всю жизнь исполнял долг, делая выбор, и если в нем до сих пор сохранилась иллюзия свободы выбора, он совершит свой поступок не только по воле долга, но и по собственному желанию.
И еще: долг… надо сдержать обещание, которое он дал Этель… Сделать на рынке покупки. И когда все будет исполнено – какое наслаждение! – придет конец всем его долгам.
Гибсон вошел на рынок, взял тележку и толкнул в торговый зал. Выбрал латук, взял какао, нарезанный тонкими ломтиками белый хлеб, сыр (любимый сорт Этель), а для Розмари – чай (он может ее успокоить). Он стоял у кассы совершенно потерянный, пока девушка, нажимая на кнопки, пробивала товар. Затем взял большой коричневый пакет и прошел два квартала на восток и еще один на запад.
Розы в глубине сада больше не цвели. Старая миссис Пайн сидела в инвалидном кресле на веранде Таунсенда и весело помахала ему рукой. Гибсон подошел к ней неверным шагом. Он мог бы задать ей вопросы. Спросить про Пола и что говорит церковь о браках и разведенных. Но зачем? Он не собирался разводиться с Розмари и оставаться еще бог знает сколько лет в друзьях с ней и ее мужем. Ему не нужна такая лазейка в жизнь. Он притворится, что совершает поступок ради Розмари.
– Здравствуйте, – произнес он едва слышно.
– Боже! Вам не тяжело? – Старая дама подалась вперед.
– Не очень, – ответил Гибсон. А сам подумал, что его пакет с продуктами и смертью в самом деле очень тяжел. Он притворно улыбнулся. – Как поживаете, миссис Пайн?
– Хорошо, – ответила она. – Какой чудесный день! – Ее голос обрел удивительную, почти проникновенную силу. – Как замечательно, что можно вот так сидеть на солнце!
– Да… конечно, – пробормотал Гибсон.
Когда он шел по сдвоенной подъездной аллее, его окликнул Пол Таунсенд:
– Привет! Как дела? – Но он сделал вид, что не слышал.
«Замечательно сидеть на солнце? Еще бы!» Гибсон открыл дверь, начиная понимать, что, возможно, не сумеет сделать то, что задумал. И следовательно, в помрачении из-за своей жестокой депрессии в очередной раз выставит себя на посмешище. Он не совершит самоубийства, а отпустит жену, станет навеки другом Розмари и ее нового мужа. Прохромает по жизни до своего естественного конца и все стерпит. Ему не судьба умереть сегодня! А ее не изменишь. Тогда что же это за судьба, если от нее можно увильнуть? Он обречен жить маленьким, аккуратным, ранимым человечком, каким был рожден. Все потому, что так замечательно сидеть на солнце! Одного этого достаточно для продолжения жизни.
Гибсон почувствовал, что его охватывает истерика. Нет, он сделает, как решил! Мгновенная решимость – это все, что требуется! Он же сумеет поднести руку ко рту. Бездумный жест и больше ничего.
