Нет никакой гарантии, что состояние эмпатии приведет к участию. Одну из причин весьма блестяще уловила писательница Лесли Джемисон:
[Эмпатия] также несет в себе опасное чувство исполненности – если что-то чувствуешь, значит, что-то делаешь. Соблазнительно думать, что сочувствие чьей-то боли само по себе является нравственным. И беда эмпатии вовсе не в том, что из-за нее чувствуешь себя безобразно, а в том, что, напротив, чувствуешь себя хорошо и добродетельно, а это, в свою очередь, заставляет нас видеть в эмпатии нечто самодостаточное, тогда как она лишь часть процесса, его катализатор{863}.
В такой ситуации слова «я чувствую твою боль» становятся современным эквивалентом бесполезных формально-бюрократических выражений типа «сочувствую вашему положению, но…». И более того – они настолько далеки от действий, что даже не требуют предлога «но», который в принципе подразумевает: «Я ничего не могу / не буду делать». Если чье-то страдание признается достоверным, то от этого оно только обостряется; лучше попытаться его облегчить.
Существует и более конкретная причина того, что эмпатия не ведет к действию; об этом мы начали разговор в главе 6, когда обсуждали странные создания под названием «подростки». Я тогда подчеркнул, что у многих подростков имеется волшебное свойство живо воспринимать мировую скорбь, но это чувство до того острое, что ведет по большей части к болезненному самокопанию. Если вместо того, чтобы вообразить, что чувствует другой человек (взгляд с его стороны, извне), постараться представить, что бы чувствовал я на его месте (взгляд со своей стороны, изнутри), то Я выйдет на первый план, и тогда основным уроком будет понимание, что чувствовать чужую боль – это больно.
С биологической базой тут все ясно. Вот мы стали свидетелями того, как некий человек мучается от боли. Предположим, что перед этим нас попросили представить себя на его месте (взгляд изнутри). В итоге у нас активируются и миндалина, и ППК, и зона островка; а кроме того, мы сообщаем о повышении уровня тревожности и стресса. А если просят представить не себя на чьем-то месте, а ощущения другого человека (взгляд извне), то активация этих участков мозга и сила переживаний снижаются. И чем сильнее первый настрой, тем вероятнее, что человек постарается уменьшить собственный стресс, будет, так сказать, отводить глаза{864}.
И эту дихотомию действие/бездействие можно предсказать изумительно легко. Поставим наблюдателя перед страдающим от боли. Если его, наблюдателя, сердечный ритм ускорится – что является индикатором тревожности, возбужденности миндалины, – то он вряд ли станет действовать в пользу страдальца и вряд ли совершит просоциальный поступок. А у тех, кто такой поступок совершит, сердечный ритм при виде страданий другого замедлится; они могут слышать нужды окружающих, а не только горячечный стук у себя в груди[452]{865}.
