Все, чем для прихоти обильнойТоргует Лондон щепетильный,И по балтическим волнамЗа лес и сало возит нам…
Определение щепетильный тут характеризует не лондонскую нравственность, а лондонскую специальность – торговца различными мелочами: иголками, булавочками, наперстками, шнурочками, тесемочками, крючочками, пуговичками, шпильками, колечками, сережками, бисером, духами, помадой…
Ради того, чтобы не нарушилось снабжение России этими крайне необходимыми развратным русским рабовладельцам товарами, и вынуждено было русское правительство пойти на нарушение главного условия Тильзитского мира и Эрфуртской конвенции – континентальной блокады Англии.
Встреча императора Александра I и Наполеона на Немане около Тильзита 23 июня 1807 г.
Французский посол сообщал тогда, что в высшем свете Петербурга «развязно и смело» толкуют о возможности, даже неизбежности нового дворцового переворота, все чаще вспоминают о примере 11 марта 1801 года. И «если, – пишет Коленкур, – нечего опасаться за жизнь Наполеонова союзника (Александра I. – Н.К.), то только потому, что его охраняет страх перед воцарением Константина, в котором видят нового Павла».
Вот так из-за шпилек и булавок наша аристократия шаг за шагом и вовлекала Россию в войну.
И добилась своего.
12 июня 1812 года, ночью, 600-тысячная армия Наполеона переправилась через Неман. Началось нашествие «двунадесяти языков»…
Дворянами-рабовладельцами начало войны было встречено с необыкновенным воодушевлением. Московское дворянство, например, еще до 16 июля, когда был подписан манифест о созыве народного ополчения, не ожидая воззвания государя, постановило составить ополчение, в которое сдавало каждого десятого от своих крепостных.
Наверное, если бы крепостнический патриотизм и далее развивался в том же русле, слова Александра I: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем» – так бы и остались только словами…
Тут нужно сказать то, о чем не любят говорить у нас…
Кампанию 1812 года Наполеон не планировал как завоевательную и не собирался присоединять Россию к своей империи. Ему важно было разгромить русскую армию и принудить Александра I заключить мир на условиях, невыгодных для русских рабовладельцев, а главное, совершенно неприемлемых для Англии.
И наверное, это и удалось бы ему, и после стремительного наступления французской армии, после Смоленска или Бородина Александр и согласился бы подписать мир, однако события развивались иначе, и такого развития их не мог предугадать и гениальный Наполеон…
Стало общим местом говорить о неумении Александра I руководить государством и командовать армией.
«Для Александра 1812 г. был связан с весьма ему тягостным личным испытанием, – пишет А.Е. Пресняков. – Он всю борьбу с Наполеоном воспринимал как свое личное дело, не русское только, а общеевропейское. Тем труднее ему было примириться с роковой необходимостью снова пережить сознание “бесполезности” императора, который не годится в полководцы».
В принципе, тут все верно, кроме одного…
Тут нет ответа на вопрос: кто же все-таки сумел сделать войну 1812 года Отечественной?
Неужто московские рабовладельцы, порешившие в патриотическом возбуждении отдать в ополчение каждого десятого своего раба?
Или, может быть, российские генералы Барклай де Толли и Багратион, в результате всех своих «блистательных» маневров только у Смоленска и сумевшие соединить русские армии?
Или наш гений Михаил Илларионович Кутузов, при том при всем все-таки сдавший Москву неприятелю?
Спору нет… Если и не полководческими талантами, то пониманием характера войны наши генералы, вероятно, превосходили маршалов Наполеона…
И некоторые русские дворяне не только жертвовали войне крепостных рабов, но и сами выходили на поле боя, сами проявляли чудеса храбрости. Можно вспомнить тут легендарный бой корпуса Н.Н. Раевского с маршалом Даву возле деревни Салтановка. Прикрывая переправу через Днепр армии Багратиона, генерал Раевский сумел сдержать натиск противника. В самый острый момент боя он, взяв за руки своих сыновей, лично повел в атаку на французские батареи Смоленский полк.
