24
Дома в нашем имении строились друг напротив друга в два ряда, которые образовали улицу, берущую начало у Большого Дома и тянущуюся до аль-Гамалии. Что касается Большого Дома, то он так и остался стоять открытый всем ветрам в начале улицы со стороны пустыни. Наша улица, улица аль-Габаляуи, самая большая в округе. Дома поделены между членами кланов, как, например, клан Хамданов, а начиная с середины и до аль-Гамалии жмутся лачуги. Чтобы дать полное представление, надо еще упомянуть об особняке управляющего, первом с правой стороны, и доме местного надсмотрщика напротив.
Хозяин Большого Дома закрылся в нем с приближенными слугами. Сыновья его умерли рано. И к тому времени не осталось никого из потомков тех, кто всю жизнь прожил в Большом Доме, кроме аль-Эфенди, управляющего. Жители же улицы занимались кто чем. Среди них были бродячие торговцы, владельцы лавок и кофеен, часто встречались попрошайки, но всех объединяло одно общее дело — каждый понемногу приторговывал наркотиками, в основном гашишем и опиумом. Улица тогда, впрочем как и сегодня, была людной и шумной. Полуголые босые дети играли на каждом углу, наполняя улицу криками и нечистотами. Во дворах суетились женщины: одна нарезала зелень, другая чистила лук, третья разводила огонь. При этом они рассказывали друг другу новости, перебрасывались шутками, а в случае чего ругались. Песни и плач не умолкали, но особенно привлекал внимание стук колотушек, которые использовались в ритуале изгнания злых духов. Туда-сюда беспрерывно сновали ручные тележки. То тут, то там вспыхивали словесные перепалки или настоящие драки. В борьбе за отбросы орали коты, лаяли собаки. Во дворах и вдоль стен бегали крысы. Нередко людям приходилось объединяться, чтобы убить змею или скорпиона. А что до мух, то по многочисленности с ними могли сравниться разве что вши. Они ели и пили из одной посуды с людьми, садились на глаза и лезли в рот, как закадычные друзья.
Если парень по характеру оказывался задирой, а в мышцах его играла сила, он проходу не давал мирным жителям и держал в страхе соседей, провозглашая себя хозяином района. Облагал работяг данью и вел праздную жизнь, ничего больше не делая. Так в разных углах появились свои надсмотрщики — Кадру, аль-Лейси, Абу Сарии, Баракат и Хамуда, а также Заклат. Последний ввязывался в драку с каждым и одерживал одну победу за другой, пока не доказал свою власть над всей улицей. Управляющий аль-Эфенди, понимая, что такой человек ему необходим, чтобы решать вопросы и давать отпор угрожающим ему, приблизил Заклата к себе и положил ему немалую плату с доходов имения. Заклат поселился в доме напротив, упрочив тем самым свои позиции в квартале. После этого стычки случались редко, потому что Заклату это было не на руку: ведь могло кончиться тем, что кто-то еще захочет утвердиться на этой территории. Поэтому драчуны, искавшие выход собственной силе, обрушивали ее на несчастных жителей. Как же наш квартал дошел до этого?
Аль-Габаляуи обещал Адхаму, что оставит имение его потомкам. Дома были построены и поделены, и какое-то время люди жили спокойно. Но потом двери Большого Дома закрылись, и аль-Габаляуи удалился от дел. Поначалу управляющий был добрым, но затем в сердце его поселилась алчность, и он стал присваивать большую часть доходов. Сначала он подделывал счета, урезал выплаты, а потом под защитой подкупленного им надсмотрщика наложил лапу и на все имение. Жителям не оставалось ничего, кроме как браться за любую нечестную работу. Людей становилось все больше, нужда их только росла, они тонули в грязи и несчастьях. Сильные прибегали к насилию, слабые к попрошайничеству, и каждый находил утешение в наркотиках. Те, кто трудился за гроши в поте лица, должны были отдавать процент сильным и получать в ответ не «спасибо», а побои, оскорбления и проклятия. Только надсмотрщики жили в достатке. Над ними стоял старший, а еще выше — управляющий. Об народ вытирали ноги. Если бедняга не мог заплатить дань, надсмотрщик наказывал его. Если он жаловался старшему, тот жестоко избивал его и отдавал хозяину, чтобы он, в свою очередь, преподал непокорному урок. Если же несчастному приходило в голову пожаловаться управляющему, то ему доставалось ото всех по порядку. Как рассказывают, эта грустная картина, которую, к слову, я сам наблюдал и в наши дни, была правдой жизни в те времена. Что касается поэтов — завсегдатаев многочисленных кофеен нашего квартала, — то они воспевают лишь героические деяния, замалчивая то, что творят власть имущие господа. Они восхищаются достоинствами управляющего и местных надсмотрщиков, воспевают справедливость, которая к нам не имела отношения, милосердие, которого мы не встречали, храбрость, которой мы не видели, набожность, которая нам не известна, и добродетель, о которой мы и не слыхивали. Я спрашиваю: что же заставляло наших отцов и заставляет нас сегодня жить на этой проклятой улице? Ответ прост. В других кварталах жизнь еще хуже той, которую терпим мы. И то если считать, что их надсмотрщики не мстят нам за зло наших. Хуже всего, что нам еще и завидуют! Обитатели других кварталов считают нашу улицу счастливой! Какое имение! А богатыри! При их упоминании все трепещут. Нам же от этого имения лишние заботы. А от наших силачей — только унижения и мучения. Несмотря ни на что мы живем, терпим. Мы смотрим в будущее, не зная, когда оно наступит. Показываем в сторону Большого Дома и говорим: «Там наш великий дед!» На надсмотрщиков же киваем со словами: «Вот они, наши мужчины! А прошлое и будущее в руках Всевышнего».
