Здесь ведьма с козьей бородой,Тут остов чопорный и гордый.
В заметке «Байрон говорил…», комментируя поэтику трагедии Байрона «Сарданапал», Пушкин пишет: «…Байрон много читал и расспрашивал о России… «Сон Сарданапалов» напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время суворовских войн. В лице Нимврода он изобразил Петра Великого».
Итак, если женоподобный и слабый «Сарданапал» («В наряде женском, женщине подобный, Семирамиды внук») видел во сне своего великого предка Петра I, то под «Сарданапалом» и Байрон и Пушкин подразумевали женоподобного Александра I (ср. «Онегина»: «И из уборной выходил подобно ветреной Венере…»), а под «Семирамидой» – «гнусной мужеубийцей», «ведьмой с чашей яда» – Екатерину Великую. Штрих портрета пушкинской «ведьмы» – с «козьей бородой» – отсылает к известной сатире на Екатерину II – стихотворению 1824 года: «Мне жаль великия жены…», которая «…умерла, садясь на судно», – то есть открыв все отвратительные таинства своей старости.
Рядом с Екатериной Пушкин помещает «остов чопорный и гордый» – то есть гордого славой (и тайным браком с императрицей) – светлейшего Григория Потемкина. См. анекдоты о Потемкине, скрупулезно собранные поэтом («Застольные беседы» и строки «Капитанской дочки»: «…и Потемкин чопорно на него покосился»).
Начиная раскрытие поэтики чудовищ с «Полу-кота», мы пропустили стоящего впереди Петра Великого – «карлу с хвостиком». Этот образ Пушкин заимствовал из известной современникам серии политических карикатур эпохи суворовских войн, где великий полководец изображен в виде гигантского карлика с длинным «хвостом» – косичкой до земли. См. карикатуру, изданную в Лондоне в 1799 г. и польскую гравюру 1795 г., на которой Суворов подносит Екатерине II отрубленные головы женщин и детей после взятия Варшавы. «[…] Тот, кто чистосердечно ищет истину, должен не пугаться смешного, а наоборот, сделать предметом своего исследования самое смешное», – пишет поэт в «Замечаниях о католической морали» (см. «Рукою Пушкина», М., Л., АН СССР, с. 111).
Данному прочтению способствуют и известные слова Суворова, сказанные художнику-портретисту Миллеру: «Я проливал кровь ручьями. Содрогаюсь, но люблю моего ближнего… Ни одно насекомое не погибло от руки моей. Был мал, был велик», а также мысли Пушкина о победоносных генералах в «Заметках по поводу «Проекта вечного мира» Сен-Пьера в изложении Ж.-Ж. Руссо»: «…Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна смешная жестокость войны, так же, как стало ясно рабство и т. д. Что касается великих страстей и великих воинских талантов, то для этого остается гильотина, ибо общество вовсе не склонно любоваться великими замыслами победоносного генерала: у людей довольно других забот, и только ради этого они поставили себя под защиту законов». (А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10 томах. М., Художественная литература. 1962, т. 6, с. 254–255.)
Последний, завершающий образ «чудовища»:
Вот мельница вприсядку пляшетИ крыльями трещит и машет, —
раскрывает сам Пушкин, оставляя потомству рисунок, приклеенный к печатному (!) экземпляру листа пятой главы романа – Мельницу – знак Люцифера, великого Бунтовщика, восставшего против небесного Царя (см. иллюстрацию к «Божественной комедии» Данте), под нею – пляшущий в лаптях скелет с характерным абрисом стрижки волос и бороды «клином» Емельяна Пугачева, рядом – его же, важно воссевшего на престоле Царя небесного в алтаре (!) церкви. «Как давно я не сидел на престоле!» – приводит Пушкин исторические слова русского «Люцифера» в материалах к «Истории Пугачевского бунта».
В этом персонаже – лже-Петре III – «смалывающем» оборотней дома Романовых, – не есть ли то политическое пророчество Пушкина, философа, историка, о котором шла речь в комментариях к пятой главе Б. Федорова? «Падение постепенно дворянства, что из этого следует?» – спрашивает Пушкин. И отвечает: «Восшествие Екатерины II, 14 декабря и т. д.» («Заметки о русском дворянстве».)
Такова наследственная постепенность падения российских переворотов – по Пушкину.
Возвращаясь к избирательной ассоциативности мышления Пушкина, отметим, что образы сна Татьяны вызывают ассоциации с монстрами «пещеры мертвых» в «Александрии» Сербского Хронографа, несомненно, известной Пушкину: «И увидел он в пещере зверей человекообразных», «А что это за звероподобные люди?» – спросил Александр Македонский. Сонкос ответил: «Эти люди звероподобные – цари ваши, неправедно царствующие. Так страдать будут все, кто обольщался земною славой». Сравним карикатуры эпохи французской революции, где Людовик XVI изображен в виде полу-поросенка, полу-козленка.
