Когда я хоть секунду думала об этом, мне начинало казаться, что я весь день сижу на бесконечном уроке истории — если вспомнить утренние занятия по практической археологии в садовом домике, а теперь целый раздел социальной истории на компьютере.
Мои пальцы застыли в воздухе над клавиатурой, когда я услышала тревожный сигнал электронной почты. Фрэнки! Она уже ответила мне!
Я открыла ее сообщение с глупой улыбкой на лице, которая тут же испарилась.
Так... Это было больше похоже на эсэмэску, чем на письмо. Оно было таким коротким, слишком коротким, что я сразу поняла: здесь что-то не так. Может быть, Фрэнки не понравилась моя просьба насчет Сэба? Действительно, кто я такая, чтобы ради меня тратить свое время на поиски его телефона? Но ведь Фрэнки так любила рисковать! Она получала настоящее удовольствие, очаровывая людей, и выпытывала у них нужную информацию прежде, чем они соображали, что говорят или делают. Что там произошло? Как получилось, что она гуляла с Сэбом в субботу (ничего не сказав мне об этом), но внезапно стала такой стеснительной, что не может спросить у него номер телефона? Но если она не хочет этого делать, почему не сообщила мне об этом в своем обычном шутливом тоне? Почему она даже не захотела написать свое имя? Где тот смайлик, которым мы всегда подписывали письма друг другу?
— Стелла! Чай готов! — донесся из кухни мамин голос.
— Ид-д-ду! — крикнула я, почувствовав внезапную тошноту, как будто на надувном пляжном матрасе болталась по штормовому морю...
Глава 14.
Игра в ассоциации
Удивительно, как какое-нибудь самое унылое занятие может стать безумно интересным, если с его помощью вы пытаетесь избежать неприятной работы (или уроков). Например, выметание пыли из-под кровати или игра в «Ой, забодаю, забодаю» с двухлетними братьями в течение двух часов... в общем, все эта тоска зеленая, но только до тех пор, пока не наступает время выбора. И тогда внезапно оказывается, что выметание пыли из-под кровати — это захватывающее занятие, а ваши курносые братья — прелестные крошки.
Однажды, когда я пыталась найти предлог, чтобы не делать домашнее задание по французскому (такой тупизм!), это кончилось тем, что я пришла в полный восторг от какого-то дурацкого телешоу, где обсуждалось, отчего вы испытываете беспокойство, зная, что кто-то на вас смотрит. Весь разговор вертелся вокруг того, что это совсем не беспокойство — на самом деле это чистая наука. Я точно не помню, в чем заключалась эта чистая наука (потому что — уф! — я все-таки как бы делала домашнее задание по французскому), но это имеет какое-то отношение к электрическим импульсам, тем самым, которые помогают птицам летать, не сталкиваясь с самолетами, столбами, мачтами и друг с другом.
Однако сейчас мне совершенно не нужен был электрический импульс для того, чтобы понять, кто именно на меня смотрит. Каждый раз, отрывая взгляд от блокнота для рисования, я ясно видела два влажных зеленых глаза, направленных прямо мне в лицо, как лучи лазера.
— Ты меня сбиваешь! — укоризненно прошептала я Персику, который свернулся клубочком в своем кресле в углу садового домика.
Он только зевнул в ответ, показав свой желтый клык, и продолжал пристально смотреть на меня, как будто знал (путем чтения моих мыслей или благодаря электрическому импульсу), что я стараюсь нарисовать на него карикатуру, где он слегка напоминал большой куль картошки с кошачьей мордой.
— Ну ладно! — Я пожала плечами, стерла свои незаконченные попытки и начала снова. — И знай, ты вообще не заслужил, чтобы тебя рисовали, после того что сделал!
Персик безучастно моргнул, совершенно не расстроившись, что я скомкала листок с его изображением. Я была сердита на него в это утро, потому что, проснувшись (от его храпа), я обнаружила пыльные красные следы лап на моей только что выстиранной и очищенной от чернильных пятен стеганой куртке. Судя по словам лысого продавца в скобяной лавке, дом Джозефов единственный в округе был построен из красного кирпича, из чего следовало, что Персик определенно был там. Но ведь я точно видела, как он принимал солнечные ванны на берегу, поэтому не мог никуда пробраться дальше Сахарной бухты. Или мог?..
* * *
Итак, я вернулась в дом Джозефов. Причем на этот раз хорошо подготовившись.
На мне были мои самые старые кроссовки, самые поношенные джинсы и винного цвета футболка, на которой не очень видно кирпичную пыль.
— Куда это ты собралась? — спросила мама, вешая мою куртку на бельевую веревку, протянутую в саду над сорняками.
— Пойду порисую, — сказала я, беря нейлоновый рюкзак с рисовальными принадлежностями.
Услышав мягкий шлепок позади себя, я подумала, не решил ли Персик предпочесть храпению на кресле поход со мной (на этот случай я решила засунуть в карман печенье с заварным кремом).
Не то чтобы я собиралась отправиться в этот дом немедленно. Покончив с карикатурой на Персика, я почему-то стала играть сама с собой в ассоциации.
Первое: сначала я вертела в пальцах перо чайки — то, которое я принесла из душа и воткнула рядом с ракушками.
Второе: это перо навело меня на мысли о чайке, которую я пыталась нарисовать в понедельник.
Третье: с чайки мои мысли плавно перешли к воздушным пирожным (еще бы!).
Четвертое: я стала размышлять о феях (без всяких ассоциаций) и принялась рассматривать старинную акварель над столом.
Пятое: я лениво начала делать набросок своей собственной феи (которая была не такой грациозной и легкой, как викторианская фея, а больше походила на фею из японских мультяшек двадцать первого века).
Шестое: я почему-то испытала смущение, когда в окно садового домика упала тень, — это пришла мама, чтобы повесить мою куртку на веревку. Я подумала об отпечатках лап — стиральная машина могла удалить с куртки рыжие пятна, но на ярком солнечном свете все равно можно было рассмотреть бледные следы отпечатков лап.
Седьмое: внезапно мне пришло в голову, что надо немедленно отправиться к дому Джозефов, чтобы снова попытаться проникнуть внутрь.
И вот я здесь — благодаря игре в ассоциации. Бросив рюкзак рядом с одуванчиками и наперстянками и задрав голову, я смотрю в ближайшее окно.
Несколько раз крякнув, пискнув и ухнув, я сделала какой-то невероятный кульбит, перевалилась через подоконник и упала на деревянный пол. Через пару секунд, когда глаза после яркого света привыкли к полумраку комнаты, я села и перевела дыхание. Медленно, когда полумрак постепенно рассеялся, я осмотрела большую пустую комнату — такую же большую, как спортзал в моей старой школе. Но, к моему разочарованию, здесь не было никакой мебели, никаких бархатных портьер на окнах, никаких орнаментов или картин, дающих хоть какой-то намек на историю дома и его владельцев. Единственными признаками, указывавшими на былую роскошь этого дома, служили огромный мраморный камин в конце комнаты и куски выцветших, но некогда дорогих обоев с цветочным орнаментом, свисавшие со стен. Должно быть, когда-то здесь был зал для танцев, где семейство Джозефов и их друзья вальсировали ночи напролет, дамы — в длинных развевающихся платьях, а кавалеры — все как один со шпорами и усами.
