Конфуций — Давайте, ребята, — прошептал Круглов.
Кроме него и трех милиционеров на обшарпанной лестничной площадке никого не было. Майор приблизился к обитой деревянными рейками двери и позвонил.
Из квартиры послышался мужской голос:
— Кто там?
— Нас заливает! — завопил Круглов. — Вы чего там, с ума сошли, что ли! Откройте сейчас же!
— Заливает? — проговорил щуплый человечек в полосатом махровом халате, открывая. — Странно…
Он не договорил, потому что гости ворвались внутрь. Майор сбил хозяина квартиры с ног и, придавив к полу, защелкнул наручники на его запястьях. Когда он поднял человечка на ноги, милиционеры, успевшие бегло осмотреть все комнаты, вернулись в коридор и отрицательно покачали головами.
— Где девочка? — сквозь зубы спросил Круглов.
Хозяин квартиры вдруг улыбнулся совершенно безумной улыбкой.
— Какая девочка?
Майор сгреб его за ворот халата.
— Отвечай, сука! Если с ней что-то случилось, ты у меня даже до ментовки не доедешь, не то что до суда. Говори!
— Девочка… — Щуплый продолжал скалиться. — Всему свое время, товарищ… простите, не знаю вашего звания.
— Скоро узнаешь, — пообещал Круглов. — До конца жизни мое звание помнить будешь. Грузите.
Он махнул милиционерам и вышел из квартиры.
Все так же, в наручниках, бывшего представителя греческого туроператора Овечкина привели в допросную Федеральной Экспертной Службы и усадили за стол напротив полковника Рогозиной.
Майор милиции Круглов, заложив руки за спину, стоял у стены.
— Где девочка? — без всяких предисловий спросила начальник ФЭС.
Овечкин посмотрел на нее как-то исподлобья:
— Далась вам эта девочка… Девочкой больше, девочкой меньше — какая разница…
Голос Рогозиной дрогнул от сдерживаемого напряжения.
— Она жива?
Существо за столом (сейчас язык не повернулся бы назвать его человеком) осклабилось.
— Не тем вы интересуетесь, не тем… Лучше скажите, где вы были, когда меня судили? Жестоко судили, неправедно. Где вы были, когда меня приговорили всю жизнь батрачить на этих… туристов? А? Когда меня выставляли козлом отпущения!
— И за это вы убивали детей? — негромко спросила Рогозина.
— Я не убивал. — Овечкин поднял палец. — Я — доказывал.
— Что вы доказывали?
— Что я чист! Я оправдывался! Отмывался от всей этой вашей грязи… У них же, у детей этих, якобы обнаружились пищевые отравления. Якобы из-за того, что они там, в автобусе, в антисанитарных условиях жили! Эксперты эти продажные… они же что хочешь подпишут! Только бы… Ай, да ну!
Он махнул рукой.
Рогозина сцепила пальцы.
— А что вы хотели доказать? И как?
Маньяк смотрел на нее глазами Овечкина.
— Вы меня хотите запутать! Вы сами все прекрасно понимаете! Я хотел всем доказать, что они здоровы. Все до одного!
— Кто? — Голос у Рогозиной внезапно сел.
— Дети! — почти прокричал Овечкин, хватаясь за голову. — Что у них все нормально, нет никаких следов отравления! Что меня осудили ни за что!
Она наклонилась вперед.
— Так вы для этого вырезали у них внутренние органы?
Существо, сидящее перед ней, в искреннем недоумении всплеснуло руками.
— А как еще я мог это доказать?!
