Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, А если я усну, шмонать меня не надо, —
но позже узнал, что автор за своё творчество сидит на зоне… И вдруг, специально для девочек, на приличном английском Игорь пел Love Me Tender или Yesterday. Девочки подходили ближе, а я прислушивался, приглядывался, воображал себя на его месте. Мелодии, оставаясь дома один, я воспроизводил, кажется, верно. Голос почти, почти завершил возрастную мутацию, был ещё не очень послушен, но всё чаще удивлял громовыми баритональными нотами. Будет даже лучше, чем у Игоря, – надеялся я. А гитара уже тогда была лучше. У Игоря – тоже неплохая, довольно звучная, но струны то и дело дребезжали, задевая порожки, и картинки с парусниками были приклеены к деке не для красоты, а чтобы скрыть трещины.
Однажды я набрался смелости и принёс ему на вечер свою гитару. Игорь поиграл, а потом научил настраивать её и нарисовал на тетрадном листе первые шесть аккордов. Одноклассник Андрей добавил ещё четыре, и дома я засел за упражнения.
Не всё было гладко, особенно вначале. Горели надавленные струнами пальцы. Сбивало с толку то, что мои учителя изображали аккорды по-разному: Игорь нормально, а Андрон почему-то вниз головой, первая струна у него была сверху. Я не сразу это понял, а когда разобрался, увидел, что рисовали они одно и то же. В тот день я решил, что зубрить отдельно каждый аккорд – глупая затея, надо мыслить связками и понимать законы, по которым они строятся. И, подбирая несколько песен враз, мысленно сравнивая, пытался открыть эти законы.
Иногда казалось, что ещё немного – и пальцы поймут что-то важное, сами забегают по ладам. В другой день это чувство терялось, всё, что я успел разучить, вылетало из головы и я порывался бросить самомучение, но всё-таки не бросал. Завелась у меня пухлая тетрадка с песнями, записанными множеством рук. Как же хотелось выпороть безвестных сочинителей, чьи шедевры были слишком задушевны и образны! Фразы наподобие «звёзды улыбались» или «туман поссорился с дождём» казались мне пошлыми невыносимо, но девушкам нравились. Немало полезного брал я от музыки, звучавшей по радио: никогда не разделял модное в те годы презрение к советской эстраде, любил очень многих официальных артистов, от «Песняров» до Иосифа Кобзона, – разумеется, с лирической его стороны. Мне всегда казалось и кажется до сих пор, что «Неба утреннего стяг» поёт один человек, а «Зимнюю любовь» или «День весны» – кто-то другой, даже не его дальний знакомый. А вот уж чего я действительно терпеть не мог, как и все друзья, так это наступавшую развёрнутым фронтом плоскую бело-розовую электропопсу.
Ближе к концу лета мой голос окончательно пережил изменения и вышел из них поставленным от природы. Я мог, не надрываясь и не переходя на фальцет, петь высокие звуки в тоне открытой первой струны и гудеть на уровне шестой. Камертоном для настройки гитары служил телефонный зуммер. Всё было неплохо, только никак не удавалось быстро, на ходу подбирать гармонию к новым песням, приходилось заниматься этим дома и потом выдавать комнатные заготовки за экспромты. Но, если забыть об этой мелкой неприятности, я был рад своим успехам и теперь, через полтора года после первого взятого аккорда, ударял по струнам и, уже никого не смущаясь, запевал:
Один английский лорд валялся на дороге, Торчали из грязи его босые ноги.
Одиннадцатиклассники, кому было не лень, подхватывали:
И кое-что ещё, и кое-что такое, О чём не говорят, чему не учат в школе…
Жаль только, песня быстро заканчивалась.
– Огненов, драго ми je, спой «Мы с тобой встречались, будто с музыкой слова», – заказывала уютная, симпатично пухленькая, с персиковым румянцем, Света Шульц. Я не любил это петь: слишком образно и задушевно. Дальше там как раз: «Звёзды улыбались, и кружилась голова» – всыпать бы автору ремнём, чтобы кое-что другое закружилось!
– Может, «Старика Козлодоева»? – с надеждой предлагал я.
– Да ну его, старика твоего! Если споёшь что я прошу, на дискотеке буду танцевать только с тобой, – обещала Света. Я был бы рад, но отчего-то не верил, – может быть, оттого что Вадим, её друг, сидевший рядом, делал страшные глаза.
– А почему вы, Светлана Павловна, думаете, что этим окажете ему честь? – ехидно спрашивал Миша.
