В правом нижнем углу стоял чернильный отпечаток пальчика размером с трехпенсовую монету.
62
Двадцать четвертого числа Шон сел на поезд, идущий в Питермарицбург. А Дирк вместе с Адой вернулся с вокзала в свою прежнюю комнату в домике на Проти-стрит.
В ту ночь Мэри долго не спала и слышала, как, скучая по отцу, плакал Дирк. Их разделяла лишь тоненькая перегородка. Домик Ады изначально не был приспособлен под мастерскую и одновременно под пансион для ее девочек. Она решила эту проблему тем, что разгородила широкую, выходившую на задний двор веранду, из которой получились две крохотные комнатки, вмещавшие только кровать, шкаф и умывальник. Одну из них занимала Мэри, а в другой, соседней, уложили Дирка.
Целый час Мэри лежала и слушала, как он плачет, и тихонько молилась, чтобы он поскорее уснул. Два раза ей казалось, что он в самом деле уснул, но после недолгого молчания снова слышались приглушенные всхлипывания. Каждый всхлип вонзался в ее сердце, как острая иголка; лежа в своей кровати, она до боли сжимала кулаки.
Дирк давно уже стал средоточием всего ее существования. В унылом и мрачном одиночестве ее жизни он являлся единственной светлой звездочкой. Она любила его со всепоглощающей, безграничной преданностью, ведь он был так прекрасен и так молод, так чист и непорочен! Она обожала те редкие мгновения, когда имела возможность прикасаться к его коже, к упругому шелку его волос. Глядя на Дирка, девушка забывала о собственном обезображенном шрамами лице, оно больше не имело для нее никакого значения.
Те несколько месяцев, когда он жил вдали от нее, были для Мэри сплошной мукой, существованием, исполненным мрака и одиночества. Но теперь он вернулся и снова нуждается в ее ласке и утешении. Выскользнув из постели, она напряженно застыла; вся ее поза выражала любовь и глубочайшее сострадание. Лунный свет, сочившийся сквозь натянутую на открытое окно марлю от комаров, освещал ее с таким же сочувствием. Он затушевал пятнистый рубец, огрублявший черты ее лица, и теперь оно казалось таким, каким могло бы быть на самом деле. Стройная, пышногрудая фигурка этой двадцатилетней девушки не имела тех недостатков, которые так портили ее лицо. Облаченная в белую, просвечивающую в лунном сиянии ночную рубашку, она напоминала ангела.
Дирк снова всхлипнул, и Мэри прошла к нему.
– Дирк, – прошептала она, опускаясь возле кровати на колени. – Дирк, не плачь, прошу тебя. Не надо плакать, слышишь?
Дирк шумно сглотнул и отвернулся, закрыв руками лицо.
– Ш-ш-ш, дорогой… Вот и хорошо, милый… – сказала она и погладила его по голове.
Ее прикосновение вызвало в нем новый всплеск горя; задыхаясь, он опять стал громко всхлипывать, что-то бессвязно лопоча и содрогаясь в темноте.
– О-о, Дирк, прошу тебя… – прошептала она и залезла к нему в постель.
Простыни были теплые и влажные. Она обняла его горячее тело, прижала к груди и принялась укачивать.
И тут на нее вдруг нахлынуло чувство собственного одиночества. Мэри продолжала что-то нежно шептать ему, и в голосе ее слышались все более хриплые нотки. Она прижалась к нему – ее потребность в нем росла и становилась гораздо сильнее, чем его потребность в ней.
Дирк в последний раз судорожно всхлипнул и затих. Она почувствовала, что мышцы его спины и круглых крепких ягодиц, прижатых к ее животу, напряглись. Она еще крепче обняла его, провела пальцами по его щеке и погладила шею.
Не размыкая ее объятий, Дирк повернулся к ней лицом. Она чувствовала, как высоко вздымается и опускается его грудь при вздохах, как он задыхается от страдания и горя.
– Он меня не любит. Уехал и бросил меня одного.
– Я люблю тебя, Дирк, – прошептала она. – Я тебя люблю – мы все любим тебя, дорогой.
Она стала целовать его глаза и щеки… и губы. И ощущала соленый вкус его горячих слез.
