Оставьте гордость и богатство, оставьте пышность и чины, в священном светлом храме братства чтут добродетели одни. Надо не только строить храм самому, но надо вербовать новых работников. Боязнь исповедовать истину не соответствует масонскому духу; о привлечении новых членов старался всякий, кто был увлечен учением, и каждый масон желал видеть в ордене наибольшее число людей. К проповеди, к пропаганде прибегали почти все братья, одни, конечно, с большим успехом, с большим уменьем, другие — с меньшим. Адепты находились всюду. Во время веселой пирушки удачно брошенное слово западало иногда в душу слушателя и приводило его в ложу. Иногда масон-пропагандист действовал своею речью долго: то с строгою обдуманностью, то с простым уговором попробовать вступить в орден, надеясь в этом случае на дальнейшее влияние среды. В мемуарах бывших масонов нередко передаются поводы вступления их в орден. Отмечу из нескольких мемуаров описание того момента, когда будущие масоны решаются вступить в орден; некоторые мемуаристы считают, что это вступление последовало случайно, между тем оно явилось следствием строго обдуманной политики «уловления» и, быть может, было уже заранее предугадано масонами-пропагандистами. В доме Оленина, пишет Вигель, он встречал одного «московского князька Голицына, который стороной, обиняком, иносказательно, раз говорил со мною об удовольствии, коим люди весьма рассудительные наслаждаются вдали от света», я слушал его со вниманием, «и наконец он предложил мне быть проводником моим в масонскую ложу»; Вигель в конце концов «дал ему отвезти себя». Михайловский-Данилевский упоминает, что он был увлечен в масонство беспрестанными рассказами страстного масона, флигель-адъютанта Брозина, который, живя с ним вместе во время войны 1813 года, почти каждый вечер повествовал о «прелестях» масонских; когда же первый шаг был сделан и Данилевский был принят в ложу, к дальнейшему занятию масонством его увлекло любопытство проникнуть в тайны; быть может, он тотчас же отстал бы от ордена, но большинство масонов, с которыми он встретился, производили выгодное на него впечатление. Кутузов в письме к Трубецкому от 4 июля 1791 г. упоминал, что он и Сацердос были убеждены Шварцем оставить службу для целей масонских и пожертвовать для ордена всем своим мирским благополучием[159]. Неизвестный масон пишет[160]: «Я сделался прикосновенным к братству на двадцать первом году моей жизни; до сего времени мне никогда не случалось думать или догадываться, что такое масонство; хотя знал я, что есть на свете и защитники, и гонители каменщичества, но ничего о нем не слыхал, ничего не знал; первый человек, на которого мне указали как на масона (это был брат Грес-сан), вдруг возродил во мне желание вступить в братство; оно сделалось вдруг так сильно, что не позволило мне и размыслить о дерзком предприятии вступить в общество». По словам Титова, в начале 1785 г. на одной пирушке он встретил одного масона, который начал ему восхвалять масонство тем, что тут наблюдается равенство, что в ложе можно познакомиться и подружиться с влиятельными людьми, и при этом сделал ему вопрос, не желал ли бы он вступить в орден, обещая в утвердительном смысле свое содействие. Титов согласился и дал руку. Все это он считал «ничего не значащим разговором» и спокойно возвратился домой. Однако масон-пропагандист отыскал его чрез несколько времени и сказал, что он со своей стороны «сделал, где надлежит, предложение и что принять согласны»[161]. Шулепников в письме к П.И. Голенищеву-Кутузову 30 ноября 1819 г. писал про Н.З. Хитрово: «Мне кажется, что его нужно и должно направить; сердце его тронуто»[162].
Разумеется, «уловление» не всегда удавалось. «Много раз старались меня вовлечь в общество масонов, — писал А.П. Ермолов А.А. Закревскому 20 мая 1819 г.[163], — я не опровергаю, чтобы не было оно весьма почтенно, но рассуждаю, как простой человек, что общество, имеющее цель полезную, не имеет необходимости быть тайным; Сипягин[164]для тона был масон». Многие современники видели в масонах врагов рода человеческого и были искренно довольны, что запрещением масонства был положен конец ложам; при отобрании подписок о непринадлежности к масонству многие не скрывали своего удовольствия. Особенною резкостью отличалась подписка генерал-майора Трухачева. «Всегдашнее мое обращено было внимание, — писал Тру-хачев[165], — отдалять молодых неопытных людей, даже и не моей команде принадлежащих, от сего презрительного скопища молодых философов; 1822 г. 1 августа спасительный указ избавил невинных, могущих быть ввергнутыми змеиным обольщением в адские пропасти».
