В гимназии, где с музой я дружил, Где Иннокентий Анненский бродил, Был Пушкин бронзовый с кудрявой головой. Явились Вы впервые предо мной, Вы слышите, как музыка звучит? Вы были лучшею из многих Маргарит. «Король жил в Фуле, и пришла печаль…» Так пели Вы за прялкой под рояль.
А через два года, в 1946 году, в 1-й хирургическом отделении больницы им. Эрисмана, профессор З.В. Оглоблина лечила и буквально поставила на ноги тяжело раненного в годы войны Н.Н. Ефимова. Но подробности их дальнейших отношений нам неизвестны, тем более что З.В. Оглоблина вскоре умерла в 1951 году в возрасте 67 лет.
Наверное, Зинаида Васильевна не знала о том, что говорил Ефимов на допросах о ее семье, да и судя по тому, что она в 1946 году была на свободе, работая профессором в больнице, сведениям, порочащим семью Зегжда, просто не дали ходу.
Однако Н. Ефимов тогда, в 1932 году, давал откровенные показания и на свое кинематографическое окружение, тем самым все более увеличивая круг людей, уличенных им в антисоветских взглядах. В частности, на том же допросе 8 апреля он подробно рассказывал о своих знакомых кинематографистах, о которых нам почти ничего неизвестно:
…Как я уже сказал, в этом доме я и познакомился с Бронниковым, с тех пор игравшим в моей жизни чрезвычайную роль и ставшим для меня наиболее близким другом и наставником.
После моего знакомства с М.Н. Ремезовым, которого вскоре же я привел к Бронникову, мы все трое решили организовать «Безымянный клуб». Эта антисоветская организация создалась у нас в первую же нашу совместную встречу в начале 1930 г. С тех пор вплоть до отъезда Ремезова в Ашхабад собрания нашего клуба происходили регулярно. Эти собрания, проходившие организованным порядком, обычно посвящались чтению своих собственных литературных произведений, а также взаимному ознакомлению с журналами «Журнал без имени», издававшимся мною, и «Журнал с именем», издававшимся Бронниковым. Кроме того, ставились специально приготовленные к собраниям клуба доклады и рефераты, трактовавшие ту или иную искусствоведческую критику с антисоветской точки зрения.
Бронников стремился привить членам клуба интерес к современной западноевропейской фашистской литературе и повести клуб по этому руслу. Обычно он выступал сам с чтением переводов, как то: Пруста и других современных мастеров воинствующей прозы и поэзии Запада. Большое тяготение он испытывал сам и нам старался внушить к фашисту Морану, написавшему, как известно, непримиримо воинственную книжку «Я жгу Москву». Из тех же соображений он старался усиливать мой интерес к Фрейду — в философском отношении весьма реакционеру, под знаком которого была написана мною антисоветская прозаическая вещь «Земля отброшена влево», зачитанная мною на «Безымянном клубе», а также на Безымянном же клубе был сделан ряд докладов, в частности, о «Земле» Довженко, вызвавший особо горячие дебаты на наших собраниях. На этих наших собраниях дважды была моя знакомая Фанни Моисеевна Минц[81] — сотрудник кинофабрики (живет на Бассейной), которую я предполагал вовлечь в наш «Безымянный клуб», но которая разошлась с Бронниковым на почве различного отношения к формализму.
Фанни Минц — убежденная формалистка. Минц училась вместе со мною на киносекции Института истории искусств, и оттуда я ее знаю. Она придерживается резких антисоветских воззрений и весьма нетерпимо относится к современному строю. Особую ненависть ее вызывает Сталин и вся сталинская политика индустриализации и коллективизации страны. Всем, кто так или иначе выступает против современной политики, она горячо симпатизирует. Во время деятельности правой оппозиции она испытывала горячие симпатии к Рыкову, Бухарину и Каменеву, но, когда они пошли на попятную и признали свои ошибки, она воспылала к ним ненавистью. Процесс Промпартии ее сильно взбудоражил, и она долго носилась с именами попавших на скамью подсудимых, поднимая их на щит и призывая брать пример с этих людей. В раскаяние этих людей она не поверила. Обладая огромной выдержкой, большой силой воли, прекрасной способностью спорить и доказывать правоту своей точки зрения, она, в противовес Бронникову, является сторонницей решительных мер и решительных действий, вплоть до террора.
В деятельность свою она, несмотря на наши близкие отношения, меня не посвящала. Краешком я узнал о существовании этой деятельности тогда, когда в один из острых политических моментов последнего времени она принесла мне с просьбой спрятать у себя свою киноколлекцию, объяснив свой поступок тем, что она ожидает прихода к себе «непрошеных гостей» и ареста — своего. На мою реплику, что я, в силу своего примыкания к антисоветскому объединению, могу скорее ожидать репрессий, она ответила, что опасность ареста ее во много раз реальнее и значительнее.
В самое последнее время, уже после моего выхода из «Безымянного клуба» и после резкого разрыва моего с Зегждами на политической почве — Зегжды заявили, что они не могут поддерживать личных отношений с теми людьми, которые полностью не разделяют их политических антисоветских взглядов, — я мало-помалу стал уходить и от Минц. Но под новый 1932 год я послал ей обычную поздравительную открытку с обычными для меня вопросами о фильмах, понравившихся ей за сезон 1931 г., где, кстати, спрашивал ее о настроениях и жизни за то время, пока мы не виделись. Ответ Минц показался мне очень странным и опасным. Она прислала мне открытку без подписи, написанную печатными буквами. Эта открытка, минуя почту, была передана швейцару моего учреждения. В открытке этой Минц написала мне примерно следующее: «Вы совершенно правы, что политические несогласия прерывают личные связи». Открытка заканчивается так: «…иду на вас (т. е. на людей, перестраивающихся на все советское) или к черту». Эту открытку я переписал в свой дневник особо сокровенных записей, писанный латинскими буквами. Там она есть на последней странице. Зная политические взгляды Минц, ее решительность и непримиримость, я уверен, что эта последняя фраза открытки написана Минц не зря, а имеет под собой какую-то практическую подоснову. Узнав об аресте Бронникова, я послал Минц предупреждение с тем, чтобы она приготовилась к возможному аресту и ее.
