По морям!По волнам!Нынче здесь!Завтра там!Па-а морям!.. Морям! Морям! Морям!Ны-ынче зде-есь, а з-завтра там!..
– Сто-оп!!! – зарычал из зала Юденич. – Ах, вы, такие-сякие, затянули волынку! Резко обрываем после каждой строки, – и запел: – «Ты-ы, моряк, красивый сам собою!» Оборвали! «Тебе-е от роду двадцать лет!» Обрыв!
– Ты-ы, моряк, красивый сам собою! – заголосили девушки. – Тебе-е от роду двадцать ле-ет…
– Так вас растак! – снова закричал Юденич. – Что?! Со слухом проблемы? Да-а! Таким артисткам самое место в музыкальном театре. «Ты-ы, моряк красивый сам собою!» Молчок!
– Ты-ы, моряк красивый сам собою… – певицы попытались вовремя смолкнуть, но окончательно вышло – кто в лес, кто по дрова.
Юденич метался по залу, бурно жестикулировал, делал страшные глаза. Не режиссер, а огнедышащий Эребус. Мне он страшно понравился.
– Ты-ы, моряк, уходишь в сине море, – пела я, маршируя домой глубоко за полночь (автобусы уже не ходили). – Меня-я оставишь ты одну. А-а я бу-уду плакать и рыдать! (Молчок!) Тебя, моряк мой, вспоминать.
Дома в ночь-полночь наизусть и в лицах исполнила я все, что видела на репетиции, как попугай. И, никому не давая уснуть, заводила Люсе на всю железку портативный «Репортер». Сама она к тому времени перешла на телевидение: «То была моя радиомолодость, – объясняла Люся, – а теперь наступила телезрелость».
Юденич будто загипнотизировал меня, приворожил, лишил и без того не слишком блистательных мыслительных способностей. Клянусь, я торчала на всех репетициях, опьяненная темпераментом режиссера, накалом страсти и ярости, которые он обрушивал на головы зазевавшихся актеров, подстегивая, встряхивая, будоража. Время от времени Геннадий Иванович замирал, бледнел и хватался за сердце.
Если бы Юденич не был так вызывающе лыс, чисто выбрит и, в сущности, так молод – ну, сколько ему было в начале 70-х? Тридцать пять? – он напоминал бы свирепого Карабаса Барабаса. Но театр волновался: как бы их главного режиссера кондратий не хватил, такое он устраивал публичное самосожжение.
Артисты, взмокшие, сбегали со сцены глотнуть водички и вспархивали обратно. А ведь многие днем работали или учились. Валька Филатова параллельно овладевала профессией бухгалтера, что удивительно – в школе у нас с ней очень плохо шли дела по математике.
Когда мы познакомились, Юденич ставил не только «Оптимистическую трагедию» Всеволода Вишневского, но и «Город на заре» Алексея Арбузова. Зрелище он сулил по тем временам небывалое. Бродвейский мюзикл считался идеологически чуждым советскому театру, а «Оптимистической трагедии» вообще противопоказанным. Не имея ни статуса, ни помещения, «Скоморох» в поисках жанра двигался по лезвию ножа. Ведь от того, как их воспримут в Министерстве культуры, зависела жизнь театра.
Понятно, что нервы у Геннадия Ивановича были натянуты, как струна.
Он замыслил покорить Москву экзальтированной массовкой. Потому актеров муштровал в хвост и в гриву, буквально доводя до исступления.
Комиссара в «Оптимистической» играла статная жена Юденича. А главные мужские роли исполнял невзрачный на вид актер, ничем не примечательный очкарик в немодных очках – с толстыми линзами в прямоугольной черной оправе.
…Мать моя Люся сказала мне однажды, мы с ней гуляли в греческом зале Эрмитажа:
– Смотри, все такие красивые, стройные – с греческими и римскими носами. Только Сократ – курносый, смешной, бородатый…
Но как он играл! С каким азартом и пылом! Какое пламя полыхало в его монологах из «Города на заре». С каким треском он разрывал на груди тельняшку в «Оптимистической трагедии». Какими испепеляющими эмоциями были наполнены сцены, где он из ничего сотворял миры, то ввергая тебя в пучины отчаяния, то вознося на вершины блаженства.
