Леди ГодиваЯ знал: моей эффективности мешали слухи в газетах. Когда мы вышли на площадь на второй террасе над главной улицей, чтобы понаблюдать, как кандидаты будут произносить речи по случаю Дня родителей, репортеры и зрители в равной степени, вместо того чтобы слушать ораторов на платформе, оглядывались на нас.
– …И я говорю, что каждый, у кого был родитель или кто сам был родителем, должен ценить вклад, который они внесли в общество! – прогремел Уилмер. Он воздел палец вверх и принял напыщенную позу.
Никаких рукоплесканий, никаких одобрительных выкриков.
– Повторю, вы должны ценить вклад родителей! – выкрикнул Уилмер. Эхоиды поймали его голос и разослали по кругу. Поняв, что оратор обращается к ней, публика повернулась и ответила хилыми рукоплесканиями. – Спасибо. Как родитель и дед я благодарен своим коллегам-родителям. Я хочу, чтобы все вы, прекрасные дети, помнили, чем вы обязаны своим родителям. Где бы вы были без них?
– Нигде! – пробормотал я себе под нос и лишь потом осознал, что меня окружают репортеры. Глип держал их на расстоянии, но они все еще были довольно близко, чтобы услышать, что я сказал. Все разом застрочили в своих блокнотах. Мои щеки вспыхнули. Я не хотел привлекать к себе внимания.
Следующим был Эмо. Он нежно обнял статуи матери и отца, баюкающих младенца. Где-то заиграла мелодия, и Эмо запел:
– P – родоначальники людей. О – обожание в их глазах. Д – долг, которому они учат нас. И – искренность их чувств. Т – тепло их сердец. Е – если нам плохо, они рядом с нами. Л – любовь, которую они дарят нам. И… все вместе это дает «Родители»! Я люблю своих родителей. И вы должны любить своих!
Репортеры повернули головы, в надежде что я прокомментирую это выступление. Я же хранил стойкое молчание. Это не помогло. Они все равно что-то записали.
– Ну и? – сказала Карнелия, спускаясь к нам, когда речи были закончены.
– По-моему, Уилмер был на высоте, – сказал я. – И Эмо тоже, – добавил я для Орлоу. – Не речь, а просто песня!
– Как будто кто-то это заметил, – кисло отозвался Орлоу. – Он произнес свою самую блестящую речь, и никто не обратил внимания, а все из-за тебя.
– Извините, – сказал я. – Я не хотел.
– Без обид, – сказала Карнелия, – но я начинаю задаваться вопросом, не отнимаете ли вы, ребята, от процесса больше, чем привносите в него.
– Эта история была фальшивкой, – сказал я. – Мы сказали вам, что газеты сейчас придумывают самые разные истории. Они хотят, чтобы ни один из ваших кандидатов не был избран.
– Они все придумали? – спросил Орлоу. – Выходит, это все ложь? Вы никогда не встречались с этой женщиной в захудалом гостиничном номере?
Я ненавидел ложь.
– Нет, я с ней встречался…
– Так это, значит, правда!
– У меня состоялась с ней встреча, но ничего такого не было! У меня есть трое свидетелей!
– Это не имеет значения, – заявила Карнелия. – Общественное мнение превыше всего! Вы своим поведением ставите в неловкое положение кандидатов!
– Неправда, – возразила Банни, выходя вперед. – В будущем вы можете иметь дело только со мной. Скив будет по-прежнему помогать мне, но только за кулисами.
Орлоу и Карнелия переглянулись.
– Ну, хорошо, – согласился Орлоу. – Мы пока сохраним договор с вами, но больше никаких сюрпризов!
– Никаких, – пообещала Банни.
Мы вернулись в офис, чувствуя себя детьми, которых отругали родители. Пока мы шли, Глип крутился вокруг нас, негромко рыча на всех, кто приближался слишком близко. Увидев дракона, матери с детьми спешили перейти на противоположную сторону улицы. Они боялись Глипа, но в тот момент я, вероятно, был для них еще опаснее. Я был зол и чувствовал себя дураком.
