Y: 10, десять раз Авраам и Сара безуспешно пытались родить ребенка.
TZ: 90, столько лет было Саре, когда она родила Исаака.
H: 8, на восьмой день ребенку сделали обрезание.
Q: 100, столько лет было Аврааму, когда родился Исаак.
Неужто будет у нас ребенок после десяти лет ожидания? Что? Ей девяносто лет! Ребенок, который должен быть обрезан на восьмой день? От меня, которому уже сто лет?[181]
Спустя столетия после Раши в точке слияния немецкой, чешской и иудейской культур, где некогда процветал хасидизм, незадолго до Холокоста – попытки навсегда стереть мудрость иудеев с лица земли – Кафка разработал способ чтения, который позволял ему расшифровывать слова, в то же время подвергая сомнению собственную способность делать это, настойчиво пытаться понять книгу, не смешивая обстоятельства книги с собственными обстоятельствами – как бы отвечая одновременно своему учителю, сетовавшему на отсутствие опыта, которое мешало ученикам понимать классические тексты, и своим предкам-раввинам, для которых текст всегда должен был быть откровением для читателя.
Какие книги читал Кафка? Ребенком, судя по рассказам[182], он читал волшебные сказки, рассказы о Шерлоке Холмсе, путевые заметки о дальних странах; в молодости любил Гете, Томаса Манна, Германа Гессе, Диккенса, Флобера, Кьеркегора и Достоевского. В его комнате, куда постоянно проникал шум из других частей дома, или в его кабинете на втором этаже, в комитете страхования рабочих от несчастных случаев, он часто, выкроив немного времени, принимался изучать прихваченную с собой книгу: разыскивая новые значения, каждое из которых было не менее и не более важным, чем сам текст; создавая целую библиотеку текстов, которые, словно свиток пергамента, разворачивались на раскрытой перед ним странице; переходя, как ученый-талмудист, от комментария к комментарию; позволяя себе одновременно погружаться в текст и отдаляться от него.
Однажды, гуляя по Праге с сыном коллеги, он остановился у витрины книжного магазина. Видя, что его юный спутник вертит головой, пытаясь прочитать заглавия выстроенных в ряд книг, он рассмеялся. «Значит, ты настоящий книжный лунатик, у которого кружится голова от чрезмерного чтения?» Друг кивнул: «Не думаю, что смог бы существовать без книг. Для меня в них скрывается целый мир». Кафка сделался серьезным. «Это ошибка, – сказал он. – Книга не может вместить мир. Это немыслимо. В жизни все имеет смысл и назначение, и ничему нельзя найти достойную замену. Человек не может, к примеру, получить жизненный опыт за счет кого-то другого. В этом-то разница между миром и книгами. Можно попытаться заключить жизнь в книгу, как птицу в клетку, но ничего хорошего в этом не будет»[183].
Идея Кафки, что если есть в мире логика, она непостижима; если есть в нем надежда, она (как он однажды ответил Максу Броду) «не для нас»[184], позволяла ему видеть в этой неделимости самую суть «изобильности мира». Вальтер Беньямин в своем знаменитом эссе писал, что для того, чтобы понять взгляд Кафки на мир, «следует помнить о характерном для Кафки способе чтения»[185], который Беньямин сравнивает с позицией Великого Инквизитора из аллегорической поэмы в «Братьях Карамазовых»: «Тут тайна и нам не понять ее, – говорит Инквизитор вернувшемуся на землю Христу. – А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести»[186]. Друг, который видел Кафку читающим за столом, говорил, что тот напоминал страдальческую фигуру человека с картины «Читатель Достоевского» чешского экспрессиониста Эмиля Филлы, который словно впал в транс, сжимая книгу в посеревшей руке[187].
