И тогда целую неделю в карты везти будет, и начальство допекать не станет. А если не сказать, или трупы не забросить в болото, а схалутрить — то все! Прощай, удача… Я и Варавве про это говорил, а он небось бросил барончиков в лесу, и с дружками своими до болота не дотащил…
—Удивительный идиот,— покачал головой Аркан.— Но так даже проще. Инквизицию можно не вызывать, он сам признался! В кандалы!
Буревестник щелкнул пальцами, и зверобои мигом набросились на могильщиков.
—Орра, что получается, они этими своими стишатами химеру вызвали? Одна семья, четыре поколения — и этого достаточно для появления химеры?— удивился Патрик.— Или она тут сто лет пряталась? Какая, однако сила фольклора! С ума можно сойти… Это что — и домовые сейчас появятся, и русалки, и прочая нечисть повылезает? В какие страшные времена живем, орра…
—Сколько бы их не повылезало,— Аркан подобрал меч с земли, протер его от снега и грязи и вогнал в ножны.— Нам на всех хватит огня и стали.
X СВАДЬБА
Кёр де ла Монтанья, Сердце Монтаньи, резиденция герцогов это самого северного из феодальных владений, выгодно отличалась от большинства замков оптиматских владетелей Западных и центральных провинций. Огромная, угловатая, устрашающая крепость — родной дом Людовика Монтрея, располагалась на вершине отвесного утеса и состояла из плеяды гигантских квадратных башен, меж которыми терялись промежутки сложенных из каменных блоков куртин.
Здесь был водопровод, паровое отопление и стекла — в одной из башен, где проживала герцогская семья. И ковры на стенах, для утепления, и паркет на полу, и кое-какая внутренняя отделка кроме охотничьих трофеев, гобеленов и ржавого оружия на стенах. В остальной же части замка господствовали привычные оптиматам порядки: солома в качестве подстилки на стылых камнях, сквозняки, ставни со щелями, ведро с испражнениями вместо приличного нужника со сливом.
Для жителей Монтаньи причуды молодого герцога оставались всего лишь невинными причудами. Кто-то на борзых щенков состояния спускает, другие — гарем из одалисок содержат, а его высочество Людовик — водопровод захотел. Дай ему Бог здоровья, благодетелю! Водопровод — это не людей собаками травить, или пирамиды из голов складывать… Пусть чудачит, милостивец!
После того, как мятеж дю Бенаков был утоплен в крови войсками герцога Монтрея и аскеронского коннетабля Бриана дю Грифона, и поддержавшее восставших аристократов и значительно поредевшее оптиматское духовенство молча проглотило переход владетеля Монтаньи в ортодоксальное вероучение — подданные на герцога молились (в основном — испуганно осеняя себя знамением крыльев Феникса) и все нововведения принимали как нечто само собой разумеющееся. И водопровод, и введение денежного чинша вместо барщины, и отмену внутренних таможен, и эдикт о свободе вероисповедания… Некому больше было бунтовать. Все, кто мог — уже кормили падальщиков на полях сражений или вдоль дорог висели. Кто-то сбежал — в Кесарию, Смарагду, к родственникам из Центральных и Западных провинций. Имения мятежников конфисковывались, земли — присоединялись к герцогскому домену и раздавались в аренду всем, кто готов был их обрабатывать и платить положенные налоги.
Оптиматские вилланы Монтаньи поверить не могли в такие перемены, и осторожничали, а вот их немногочисленные популярские и ортодоксальные соседи-фермеры мигом сообразили что к чему и стремились застолбить за собой как можно больше свободной, плодородной, пахотной земли…
Братья-Арканы ехали во главе колонны верховых, поднимаясь по извилистой горной дороге к Сердцу Монтаньи и как раз наблюдали, как бродят внизу, в долине, по заснеженному полю два мужчины — ортодокс в кожаном доспехе и шапероне, и популяр в оранжевых шароварах и теплом дублете. Землемеры втыкали колышки, и растягивали веревки с узелками. За их спинами черным, жирным пятном на снегу выделялся сгоревший особняк. Раньше это была летняя резиденция дю Бенаков — поближе к герцогскому двору, теперь же — безусловное владение его высочества.
—Надеюсь, мы успеем помыться с дороги!— Децим почесал шею.— Надо было соглашаться ехать в фургоне…
Флавиан с самым безмятежным выражением лица выдохнул морозный воздух и проговорил:
—Отец-то уже там. Терпит тяготы и лишения. Пьет старое вино, есть сыр с плесенью, ворчит на дебелых служанок, что воду в бадью горячую слишком подливают…
—У них водопровод,— напомнил Рем.— По крайней мере — во-о-он в той башне. Видишь, на утесе — наледь? Там слив, точно тебе говорю. И пар идет. Горячее водоснабжение!
