1
В экипаже было свежо. Несмотря на мягкие сиденья и обивку, я все равно завернулась в колючий шерстяной плед так, что оттуда только нос торчал. Выехали, мы, разумеется не в девять: его светлость изволил проспать, потом ему принесли какие-то срочные документы, в итоге я даже успела пообедать, послоняться без дела по дому – потому что все вещи были уже упакованы, а ближе к трем часам – когда все наконец-то утряслось, выслушать, что из-за меня мы прибудем в Мортенхэйм не вовремя. Исключительно потому, что решила немного прихорошиться, и для этого пришлось сначала разобрать, а потом заново собрать саквояж. Часом больше, часом меньше – подумаешь! Я же его ждала.
Арка я старательно укутала в плед, который подвернула и заколола булавками – ему с кучером ехать, а там холодно. Дог переминался с лапы на лапу, смотрел на меня умоляющим не позорить его острые уши взглядом, но позволил сделать из себя сверток. Молчал, даже не рыкнул ни разу. В отличие от де Мортена, который увидев нас, откровенно – нет, даже не засмеялся – захохотал.
– Что вы сделали с псиной?!
– Не хочу, чтобы он простудился.
– Луиза, он уже большой парень. Уши стоят. Видите?
– Ему три часа трястись по дорогам. Неподвижно. Сегодня сильный ветер.
– Всевидящий…
Винсент махнул рукой, но мне показалось, что это был обходной маневр, чтобы стереть выступившие на глазах слезы.
Я постучала по козлам, и Арк немедленно на них взгромоздился. Не знаю, что он думал по поводу пледа, но от новых впечатлений пришел в восторг. В отличие от кучера, который подвинулся к противоположному краю.
– Он не кусается, – поспешила заверить я.
– Угу, миледи.
– Правда.
– Как скажете, миледи.
Назад он так и не подвинулся, а я пожала плечами и залезла в любезно открытую Винсентом дверцу.
Когда мы выехали за город, уже стемнело, переливающийся огнями Лигенбург уменьшался на глазах, впереди – темень дороги, поле и лес, пламя раскачивающегося на экипаже фонаря то и дело мелькало перед глазами. Я яростно задернула занавеску и вжалась в спинку сиденья, плотнее закуталась в плед. А вот Винсент, казалось, наслаждался поездкой и ничуточки не замерз – даже сюртук расстегнул. Сидя напротив меня, он выглядел счастливым и довольным – пожалуй, таким я видела его впервые за все время нашего общения.
– Вы напоминаете воробья, – с усмешкой заметил де Мортен.
– Змея, кошка, птичка… Странные у вас фантазии, – я поежилась. – Определитесь уже.
Его глаза заискрились смехом.
– Не могу, у вас слишком много обличий. Вы поэтому выбрали путь лицедейки?
– Как вы догадались?! – огрызнулась я, впрочем, беззлобно. То ли уже смирилась с тем, что рядом с Винсентом бесполезно кипятиться: все равно в него все чувства уходят, как в бездонную пропасть.
– Почему вы вообще решили работать? Вместо того, чтобы отправиться к деду.
– И всю оставшуюся жизнь шить одежду и вязать рукавицы для обездоленных? Это не мое.
– Спасение бедняка дело его собственных мозолистых рук?
– Я не против благотворительности, но свободные наличные помогают не хуже вязаных носков. К тому же, рукоделие всегда наводило на меня тоску.
Чистая правда. С детства не могла усидеть на месте, во время занятий вертелась, ерзала и так и норовила сбежать. Стоило гувернантке отвернуться, как я бросала перо или выскальзывала из-за рояля, и пулей летела из комнаты, за что частенько бывала наказана отцом. С возрастом стала поумнее, и всегда находила способ договориться с преподавателями, чтобы сделать занятия покороче: с помощью всякого рода ухищрений и умения правдиво изобразить все что угодно – от приступа мигрени до стоящих в глазах слез. Наверное, уже тогда стоило понять, чем я могу зарабатывать на жизнь.
