– Ой вы, донские казаки, охотники, Вы донские, гребенские со яицкими…
Федя понял, что перед ним случай, который никогда не повторится. Он один, с глазу на глаз с Ермаком! Ему надо что-нибудь сделать! Федя мысленно призвал на себя благословение Божие и незаметно перекрестился.
Он сделал шаг к Ермаку и стал против него.
– Атаман! – сказал он, и голос его надломился и пресекся от сильного сердцебиения.
Ермак повернул голову на мальчика и нахмурился.
– Что скажешь, станица? – сказал он.
Песня опять донеслась припевом из леса и сбила все то, что хотел сказать Федя Ермаку.
– Атаман, – повторил он, и лицо его, загорелое и смуглое, потемнело от смущения.
– Я слушаю.
Ермак смотрел на Восяя, ставшего подле Феди и как будто старавшегося помочь своему хозяину сказать то, что он хотел сказать атаману.
– Дозволь мне пойти ночью в стан татарский и разведать, что у них на душе лежит.
Лицо Ермака прояснилось. Тихая улыбка на мгновение шевельнулась в углах его губ.
– Молод ты, станичник, и неопытен, – сказал Ермак.
– Дозволь, атаман, испытать мои силы… А что молод, – торопился, смущаясь, сказать Федя, – так и ты, Ермак Тимофеевич, чай не старше меня был, когда ходил в Казанскую крепость разведать, где стоит башня с порохом.
Выпалив сразу свою смелую речь, Федя растерялся и стоял теперь, опустив голову и теребя шапку лисьего меха.
– Чаю, был постарше тебя, – усмехаясь довольной усмешкой, сказал Ермак. – Который тебе год?
– Шестнадцать, – пробормотал Федя.
Ермак долго смотрел на мальчика и любовался его милым смущением. Потом быстро по-татарски спросил:
– Ты говоришь по-татарски?
– Да.
– Когда сменишься, приходи в мой шатер.
– Слушаю.
Ермак повернул круто лошадь в лес и быстро скрылся в листве.
* * *
В шатре у Ермака под иконою горела восковая свеча. Ермак сидел на ящике и о чем-то крепко думал, ероша густые седеющие волосы. Очередной казак пропустил Федю в палатку и задернул ее полы.
– А?.. Ты?.. – отрываясь от своих мыслей, сказал Ермак и быстро заговорил по-татарски.
– От пленного мирзы Таузака я знаю, что у царя Кучума сегодня ночью военный совет. Я отпустил Таузака, чтобы он на этом совете сказал, что мы за люди, и потребовал покорности. Я знаю, что войско, собранное Кучумом, во много раз превосходит мою дружину. Но – не в силе Бог, а в правде. Смелым Бог владеет. И мне, – понимаешь ты, молодой мой станичник и друг, – важно знать смелы ли татары? Или колеблется их сердце? Я бы мог послать другого, более старого казака. У нас многие говорят по-татарски… Но ты своею смелою речью мне полюбился. У тебя собака – их собака. Таких собак я на Руси не видал. Ночь едва наступила. Я дам тебе доброго коня, ты сейчас поскачешь к ним. У них есть сторожевые псы – они увлекутся твоею собакой и пропустят тебя. Ты прокрадешься к их самой большой юрге и будешь подслушивать, что там будут говорить. На рассвете будь здесь… Все мне расскажешь. Не боишься?
– Не боюсь, атаман.
– Добрый казак… Дай я тебя перекрещу… Родные, близкие есть у тебя?
– Были, атаман, и родные и близкие, была и невеста. На время похода вынул я их из сердца моего, чтобы они не смущали его. Вернусь – еще крепче полюблю их. А не случится мне живым быть – и их покой не надо смущать моею кончиной.
