Лист бумаги (может стать чем угодно)
12 марта 2003
Почему я ему не сказала? Сегодня почти собралась сказать, пока он не ушел в школу, но… Я хочу написать о садах Кью.
Там цветут крокусы. У фургончика с мороженым стоял старый буддийский монах, покупал два эскимо. Скрючившись в три погибели, пересчитывал сдачу. Не просто старый, а древний как мир.
Сразу за входом на земле среди крокусов сидел по-турецки молодой монах. В традиционном оранжевом одеянии, с бритой головой, он был похож на статую – но ВЕСЬ БУРЛИЛ ЖИЗНЬЮ. Наверное, он просто ждал своего учителя, но казалось, что он погружен в медитацию, такой спокойный, умиротворенный. Среди цветов.
Когда я проходила мимо, наши взгляды встретились. Он улыбнулся мне так хорошо и светло – казалось, весь мир засиял радостью от этой улыбки. Я подумала, не разгадал ли он мой секрет… не разглядел ли комочек нежности в моей утробе. Тише, подумала я. Не говори никому.
Я села под деревом и посчитала на пальцах. Я беременна шесть недель. Да, я знаю, что на таком сроке еще ничего не чувствуется, но я все равно чувствую… как будто во мне поселилась крошечная птичка, трепетная радость. Не знаю, как описать этот ВОСТОРГ.
Говорят, третий раз – счастливый.
Пусть так и будет. Пожалуйста.
Десять вечера, начало одиннадцатого. Джона так и не пришел; может быть, напивается где-нибудь в баре или спит с кем-то другим. Хлоя по-прежнему ждет. В голубом платье, под книжными полками Одри. Она вытягивает ноги, замечает отросшие волоски на икре и снова кладет ногу на ногу.
14 апреля
Ты мне снилась. Ты только что родилась и сразу уснула, уставшая после борьбы за свое бытие – потрясение от жизни, первый день, когда ты задышала сама. Ты была такой крошечной.
Приезжали мои родители – и папа Дж. Все вышли от нас другими людьми: растаявшими, умиленными, преображенными чудом – тобой.
Стены были расписаны лилиями. Но Дж. говорит, что не надо пока перекрашивать кабинет. Да что он знает?
Хлоя идет в кухню, наливает себе виски, пьет его неразбавленным. На холодильнике так и остались листочки с записками Одри. Когда она берет в руки дневник, из него выпадает кусочек картонки, оторванной от сигарной пачки. На обратной стороне нацарапано от руки:
Встретимся у пагоды. Во вторник, в полдень. Твой Хал.
* * *
Ночью Гарри не спится, на душе неспокойно. Он переставляет скамейки с места на место, и только скамейку Одри оставляет у пагоды. Он так решил и упорствует в своем решении, хотя уже понял, что она не вернется. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он перетаскивает другие скамейки: пусть стоят там, где посетителям будет удобно смотреть на закат, где они точно заметят симметрию аллеи падуболистных дубов. Одну скамейку он ставит под рододендронами, чтобы люди вдыхали аромат «Короля Георга», гибридного сорта, выведенного из гималайских видов. Наверняка кто-то проникнется и оценит. Гарри хотелось бы поговорить с этими незнакомцами, приходящими в Кью, но он сомневается, что они будут слушать.
Притащив очередную скамейку на Лесную поляну, Гарри садится передохнуть. Вбирает в себя тишину ночного леса, молчаливое величие деревьев, их безмолвное сострадание. Это таинственное место дышит для города, ради города. Сидеть мокро, скамья отсырела, деревянные планки уже давно начали подгнивать. Гарри вспоминает другую скамейку, которую видел сегодня и не стал никуда передвигать. Он знает эту скамейку. Ее поставили на годовщину смерти чьей-то мамы. Каждое Рождество родственники украшают скамейку венками из омелы, летом приносят живые цветы. Любовь тех, кто остался, почти осязаема… тягостное расстояние между отсутствием и присутствием. А эту скамейку, заросшую мхом, возможно, никто и не вспомнит. Но лес помнит все и подсказывает Гарри, что деревья не умирают насовсем. Они возрождаются скамьей или гробом. Листом бумаги, корпусом пианино, рукоятью оружия…
Где-то ломается ветка. Еще одна и еще. Шаги слишком тяжелые для лисицы или барсука. Сквозь ночной лес пробирается человек. Незваный гость потревожил покой спящих деревьев. Гарри замирает, врастает в скамью, как растение.
