Любовь моя, ты – жизнь, но смерти не желая,И понимая, что разбитые не склеить зеркала,Взгляну я в новое стекло, внимаяНадежде, что несет с собой весна![2]
– Разбитые не склеить зеркала – вот оно, решение! – воскликнула Ники и, повернувшись к Лихаю, принялась его целовать: – Ты понимаешь, Лихо? Осколки нельзя склеить, надо менять зеркало!
Он затащил ее себе на грудь, крепко обнял и тихо произнес:
– Сумасшедшая…
* * *
Следующие несколько дней слились в памяти Зохана в один. Он бежал до тех пор, пока не начинал шататься от усталости, и только тогда залегал в укромном месте, устроив в лапах измученную скачкой Рубину, которую периодически начинал сотрясать сухой кашель – все-таки она простыла, оказавшись в студеной воде ручья.
Они почти не разговаривали. Час-два спали. Просыпались. Жевали вяленое мясо и сухари, запивали из фляги. Если рядом был водоем, ополаскивали лица. И все повторялось: бег – до невозможности бежать дальше, сон без отдыха, еда без вкуса.
Лишь спустя три дня Зохан позволил себе и Рубине стоянку на всю ночь. Разжег костер, вскипятил воду, сыпанул в нее сушеной брусники из своих запасов. Дождался, пока морс закипит, налил в свою деревянную кружку, протянул спутнице, на чьем лице отсветы огня сделали резче тени, залегшие под глазами и скулами. Сейчас было хорошо видно, как истощил ее этот безумный побег. Девушка напомнила Хану свечу, неумолимо истаивающую в темной комнате. Невыносимо было видеть ее такой, и оборотень, порывшись в кофре, достал ту самую книгу, что они, рассорившись, оставили на заимке. Раскрыл страницы и начал негромко читать. Роман повествовал о молодом короле, его возлюбленной и его друге, об их запутанных и мучительных отношениях, о безумствах, которые совершали оба, чтобы добиться расположения прекрасной дамы. История была не такая героическая, как похождения славного рыцаря Озиллы Крокцинума, но захватывающая. Впервые с тех пор, как они покинули Зыбины, в глазах Рубины, смотрящей на языки пламени, появился интерес к жизни.
– Знаешь, теперь я понимаю, почему образованные люди говорят, мол, книги – это дверь в другой мир, – сказала девушка, когда Хан замолчал, чтобы отпить морса.
Она сидела, привалившись к его боку – так было теплее. Повернув голову, оборотень разглядел тень от ресниц, падавшую на ее щеку.
– Только почему книжные страдания стали казаться мне надуманными? – добавила Руби.
Хан молча кивнул, показывая, что понимает. Перед глазами до сих пор стояло застывшее лицо Шамисы… Какие книжные страдания могут сравниться со страхом во взгляде матери, обернувшимся вечностью?
Он снова покосился на девушку, задумчиво смотревшую в огонь. Исхудавшая, бледная… Ему стало жаль той румяной, полной трепета и волнения девчонки, чья тяга к приключениям могла сравниться с его собственной. Станет ли Рубина когда-нибудь прежней? А он сам? Вряд ли…
– Расскажи мне, как там, в Вишенроге, – попросила она. – Что тебе рассказывал тот лис?
Зохан заговорил. Он столько раз вспоминал этот разговор и каждое слово в нем, что, кажется, выучил наизусть.
– Лихай Торхаш Красное Лихо говорил: в Вишенроге оборотни и люди не стремятся обидеть друг друга. Мирно ходят по одним и тем же улицам, едят в одних трактирах, а непримирим к другим расам тот, у кого не хватает собственного достоинства. Тикрей никогда не будет прежним. Оборотни, истребив людей, не смогут властвовать над миром, потому что история… – он запнулся перед незнакомым словом, – идет по спирали, то есть, в одном направлении, и не повторяется, хотя многие думают именно так. Да, люди склонны ошибаться и с пеной у рта отстаивать свое мнение, но если их удается переубедить – это все меняет! Меняет сознание, отношение, меняет народы и даже границы государств. Он рассказал мне, как воевал с людьми бок о бок, и каждый из них понимал, за что воюет. И это «что» было общим! Как у него на руках истекали кровью друзья, а он, теряя их, осознавал: «Я не скорблю по кому-то больше, лишь потому, что он оборотень, а другой – нет. Я просто скорблю. Скорблю всем сердцем!» А еще говорил, что по отдельности можно перебить сколько угодно народа, а вместе – невозможно!
