Как трудно я шелПо снегам и заторамК той цели,Которая мнеИ теперь неясна!Кому-то фартило,И ангелы пели имХором,А я – оглянуться боюсь:Позади – крутизна.Стою высоко,И вершиныХотя и не видно,Заходится дух,Если внизНевзначай погляжу!Других не толкал,Я взобрался нестыдно.А в пропасти – кто?Это я там, разбитый,Лежу.
Кто я такой? На самом деле я выдумываю песни. Я – первый их родитель и уверен, что в той песне, в которой я работаю, главное – текст или стихи, как хотите, называйте, не обидно.
Но ведь, кроме меня, еще есть два автора у песни – композитор и артист. Так что моя треть и есть треть, и нечего пыжиться. Это с годами, подарив людям много песен 60-х, 70-х, 80-х и 90-х годов, а есть уже и первые песни 2000 года, стал я чувствовать внимание и даже любовь к себе совсем незнакомых людей.
Надумали было дать мне к юбилею звание народного артиста России. Дважды подавали ходатайства. Но в Управлении наград и званий дама сказала: «Поэту? Не положено!» И не дали, и не дадут! Певцу за те же песни – можно, автору музыки – пожалуйста! А поэту не можно.
Нелогично! А между тем это – единственное, чего бы я, связавший свою жизнь с песней, хотел. Блажь, но тем не менее. И давайте, друзья мои, кто не знает, что ну, не положено, сами присвоим мне это звание. И пусть оно будет у меня. До следующей главы.
А песни давно уже жили своей отдельной от меня жизнью, и почти каждая имела свою маленькую биографию. Надо сказать, что в отличие от стихотворения, песня есть часть человеческой жизни, как улыбка, прогулка, любовь, ужин. «Мы влюбились и женились под вашу песню “На тебе сошелся клином белый свет!”», – говорила мне Ира, жена писателя Виля Липатова.
– Только просим вас не исполнять в армии песню «Как хорошо быть генералом!» – просили в Главпуре, отправляя меня в Венгрию, в группу войск. Обидная для генералов песня.
– А полковникам нравится!
– А генералы против! – упорствовали в ПУРе.
А с песней «Жил да был черный кот за углом» происходили всякие метаморфозы. Сначала некая критикесса сказала свое «фэ» по телевидению, что в годы диктатуры было как бы анафемой. Потом кто-то написал в Израиле, что это песня не о каком-то коте, а, конечно же, о гонениях на евреев в России. И Юрий Саульский, автор музыки, смущал меня предложением дать им отповедь, не более не менее. На что я сказал: «Ты как хочешь, а я отповедей писать не умею, только стихи».
И как-то на концерте в красноярском Доме офицеров заведующая Домом, женщина с университетским ромбиком в петлице, сказала:
– Это же запрещенная песня!
– Почему вы так думаете? – Это уже я. – О чем, по-вашему, эта песня? – Мне было любопытно.
– Как это о чем? Ясно же, что о сельском хозяйстве! – Очевидно, она вспомнила бейбутовское: «Если это плов, то где же кошка? Если это кошка, где же плов?»
А когда мы принесли с Юрием Антоновым одну из наших самых любимых песен, «Зеркало», на худсовет фирмы «Мелодия» и сидели в прихожей в ожидании похвального слова, вышел тайный вершитель политики этой организации Володя Рыжиков и сказал:
– Лажа! Зарубили!
– Что зарубили?
– А все: и слова, и музыку!
Тогда я это пережил. Инфаркт случился намного позже – инфаркты, они откладываются, накапливаются. От каждой ссоры, от каждой котлетки.
